Земля подсохла и стало возможно работать на полях. Большинство из нас распределили на уборку картофеля, а человек пятнадцать на уборку зерновых. Нас пятерых прикрепили к одному из комбайнов. Двое – братья Тарасовы – работали непосредственно на комбайне: загружали зерном мешки, завязывали их и сбрасывали на ходу с площадки, где они ездили, прямо на скошенное поле.
Мы втроём подъезжали на лошадях, грузили эти мешки каждый на свою телегу и отвозили на склад, где под навесом высыпали зерно. Мы – это Иван Вершинин, Василий Рязанский и я. Работали с утра и до наступления сумерек.
Из нас троих Рязанский отличался своей непрактичностью. Он не подъезжал близко к мешку, и ему приходилось не только поднимать его, но и нести до телеги. А мешок весил не меньше сорока килограммов!
Примерно на третий день работы мы с Иваном одновременно загрузили свои подводы. Уже темнело, и это был наш последний рейс. Мы погнали своих запряжённых коней наперегонки. Кони не ленились, а скакали, как могли. У меня был крупный, упитанный вороной мерин, но не молодой. Доскакали без происшествий, выгрузили мешки на складе, распрягли коней на конюшне и пошли по своим квартирам – мы с Иваном жили в разных домах.
Наутро пришёл из конюшни наш хозяин (он работал конюхом) и с порога огорошил:
– А Воронко-то сдох!
Я, конечно, расстроился – жаль было коня. Воронко был хорош, силён, возил помногу. «Возможно, сыграла роль и наша вчерашняя гонка», – укорял я себя, но конюху ничего не сказал. Он же заметил моё скорбное выражение лица и не стал больше ничего говорить об этом. Хозяин позавтракал вместе с нами и, уходя, сказал мне:
– Приходи на конный двор, дам другую лошадь.
Так что безлошадным я не остался, но и скачек больше не устраивал.
Свободное копирование
