Когда пытаешься осмыслить жизненный путь воздушной гимнастки Раисы Немчинской, то постепенно начинаешь понимать, что все интересное и значительное она совершила не благодаря, а вопреки чему-то. Цирковые годы ее были непрекращающимся сражением с неустройством личной жизни, быта, с травмами, без которых невозможно отрепетировать ни одного трюка, с вечными неполадками в аппаратах, с несправедливостью, наконец, с самой собой.
Подумаешь обо всем этом, и сразу начинает казаться, что была у нее и не жизнь вовсе, а сплошное подвижничество. Но ведь это неправда. Вернее, не вся правда. Любые тяготы не существенны, если движет человеком, их преодолевающим, определенная цель. А цель эта была.
Удачно отрепетированный трюк. Точно найденный переход. Новый, от сердца и от манежного образа идущий жест комплимента. Чуткий дирижер, акцентирующий каждое движение гимнастки. Яркие прожектора, особо рельефно высвечивающие фигуру. Ни с чем не сравнимая радость работы на высоте. Разве можно не учитывать всего этого, говоря о судьбе артистки? На бумаге приходится излагать события постепенно. Но в подлинной жизни все случается до неправдоподобия сразу. И, главное, каждая минута настолько заполнена работой, что даже некогда бывает разобраться в этом клубке страстей, в котором обычно живет и творит цирковой артист.
Так уж, верно, устроена цирковая жизнь, что смешное в ней, как и в представлениях цирка, соседствует с трагическим, а героическое часто становится обыденным. Правда, и будни на манеже с такой же легкостью могут обернуться катастрофой. Работа в цирке все равно что жизнь у подножия вулкана, где и земля плодородна, и постоянно ждешь извержения. А забудешь об опасности, тут-то она тебя и подстережет. Вот в этом вечном напряжении нервов, необходимости постоянного самоутверждения и заключена, вероятно, притягательная гипнотическая власть циркового искусства над артистами.
«Запорожский цирк, — вспоминала Раиса Максимилиановна о давнишнем происшествии с ней, — вернее, манеж его, располагался как бы в яме. Поднимали меня к аппарату тогда еще из главного прохода, униформистам приходилось бежать вверх, а блок, через который шла веревка с тросом от подъема, цеплялся в самом низу этой ямы за зрительские места. Перед началом номера я краем глаза заметила какую-то панику среди униформистов, но разбираться, в чем дело, было некогда. Я, уже надев плащ, шла к занавесу готовить зубник к вылету, они спешили в главный проход. Поднимали рывками, а в момент, когда я приготовилась взяться за кольца, неожиданно рвануло вниз. Такое бывало, когда не хватало людей и они, затормозив, не успевали перехватить веревку. Лечу я и думаю, что непременно, когда отработаю, напишу директору заявление, пусть обеспечит униформой.
Рывок был такой сильный, что прямо все внутренности перевернулись. Распахнула я плащ пошире, приготовилась снова взлететь к кольцам. Но, чувствую, лечу вниз. Начала я понимать, что заявление писать не придется. Нужно успеть придумать, каким образом упасть, чтобы меньше разбиться. Конечно, я не выпустила и не собиралась выпускать зубник изо рта, но уже понимала, что меня никто не держит.
Потом уж я узнала, что первый рывок произошел оттого, что соскочил съемный блок, закрепленный внизу, у манежа. Не было старшего униформиста, вот никто и не проверил крюк у блока. А когда блок сорвало и бросило на взбежавших наверх униформистов, те от неожиданности и выпустили веревку из рук.
Удивительно, как стремительно работает человеческая мысль в такие ответственные моменты. Чуть ли не вся жизнь проходит перед глазами. Конечно, я решила падать так, чтобы, только прикоснувшись ногами к манежу, сразу же идти на коленки и живот, как делают коверные в комических перекатах. Это сразу должно было сбить силу удара. Подумала я и о том, что нужно использовать накидку, которая все еще оставалась на мне. Решила, как упаду, закрыться ею. Утреннее представление, зачем же пугать детей.
Все так я и сделала. Одно я не учла: большой вес троса и веревки. Этот-то вес в момент, когда мои ноги коснулись манежа, а тело, как я и задумала, пошло вперед, вырвал у меня изо рта зубник. Я потеряла сознание. Наверное, был шок, потому что я даже спрашивала, какой сейчас год. Все хотела, чтобы мне подтвердили, что 1929 и тогда бы я уверилась, что вижу жуткий сон о том давнем падении…»
Зубы, вопреки всем прогнозам врачей, прижились. Но от зубных трюков необходимо было отказаться. Пришлось Немчинской вылетать, сидя на трапеции. Жонглировать и крутиться стала, вися в петле на шее. Словом, никаких существенных последствий для работы это падение не имело.
Впрочем, одно все-таки было: в техпаспорте появилась запись, обязующая ее делать обрыв со спины на лонже. Будто она по своей вине падала, а не униформисты выпустили веревку из рук! С 1949 года началось сражение Немчинской с Отделом техники безопасности.
Свободное копирование
