Эшелон

ЭШЕЛОН

Первые бомбы упали на самой окраине, рядом с лесом. Их было две. Вывороченный песок еще разил сгоревшей взрывчаткой, а ребятишки копали его, кто чем мог, в поисках драгоценных осколков. Черные зазубренные кусочки металла высоко ценились мальчишками в первые дни войны.

Воздушную тревогу объявляли по радио, но мы узнавали о ней по гудкам паровозов. Еще задолго до лая зениток врывались в тишину паровозные вопли. Три коротких и один длинный, три коротких и один длинный... Смолкают гудки под зенитки, разрывы бомб и вздохи земли. Паровозам хуже всего, им некуда деться, ни укрыться, ни спрятаться. Вот и плачут они , ожидая своей участи. Первой погибла паровозная бригада от взрыва котла: в паровой котел попал осколок бомбы, упавшей не так уж и близко. Их похоронили на кладбище с оркестром и прощальными речами. Это были последние похороны по нормам мирного времени, потом хоронили тихо.

Длинные шлейфы дыма тянулись над поселком и смешивались у горизонта. Сухарный завод горел желтым дымом, военная база - черным. Немцы давно улетели. Яркое солнце ласкало зелень, пахло гарью и взрывчаткой. Коровы ревели, от страха, от голода. Стада на выпас не гоняли. Многие хозяева уехали, приткнув свою животину к соседям. Кормить было нечем, сено не косили, в дальних колхозах начинали жечь хлеба.

Каждый вечер самолеты с крестами шли стройными рядами, тяжело груженые, шли по прямой, не отвлекаясь, не укрываясь, шли на Москву. В их строю то и дело вспыхивали облачка разрывов, но урон приносили незначительный. По ночам самолеты хозяйничали у нас почти безнаказанно: бомбили не торопясь, в основном железнодорожную станцию. Иногда самолет вдруг вспыхнет яркой звездочкой в лучах прожекторов, кажется, что никуда теперь не скрыться крылатому разбойнику, все зенитки бьют по одной цели, но он , сбросив бомбы куда попало, уходит от прожекторов и зениток. Вот этих шальных бомб мы боялись больше всего.

Несколько дней тишины. Не падают бомбы, не стучат зенитки, не захлебываются криками паровозы. Прогорели пожарища. Утренний воздух чист и ласков. Бездомная недоенная корова, что щиплет траву у забора, бросает свое занятие и устремляется навстречу случайному прохожему и мычит, и бежит за ним, стараясь не отстать, словно собака. На душе становится муторно, хуже чем при бомбежке. Страшное это дело - затишье среди погрома.

Ночь гибели была лунной и звездной. Паровозы завыли поздно и растеряно. Самолеты шли плотным строем, шли деловито и медленно. Бомбы падали равномерно и взрывались сплошным огненным валом. Вот он миновал станцию, прошел над центральными улицами и двинулся прямо на нас. В щели стало тесно и жарко. Земля глухо стонала и колыхалась под ногами. Посыпался песок между бревнами настила, истошно закричали дети и женщины. Рвануло где-то рядом, едкий дым смешался с диким страхом. Первое, что дошло до сознания, был свет, необыкновенный розовый колеблющийся свет проникал в нашу щель с улицы.

Все горело кругом. Под полной луной, под яркими звездами, под теплым бездонным небом торжествовал спокойный неторопливый огонь, пожиравший целый город. Остановившимися глазами смотрели люди на мощь и красоту огня, на гибель города. Молчали дети, молчали старики. Стояли безмолвною стеной, освещенные пожарищем.

От нашего квартала до самой станции сгорело все в эту ночь. Частоколом стояли опаленные печи с печальными высокими трубами. Вот здесь был магазин, тут пожарная команда, вот наша школа, от нее осталось несколько закопченных труб. Все было кончено. Только поезда шли, как и прежде.

Пришла пора и нам эвакуироваться. Мысль о том, что надо бросить дом, огород, коз, все то, что давало средства к жизни, лишила бабушку той прочной надежной основы, на которой держалось все ее существо. Тысячу раз она уверяла себя, что везде люди живут и мы проживем, и столько же раз жестокая реальность ломала слишком общие и туманные эти доводы. Где жить в чужих местах, чем питаться, к чему приложить руки, что делать с домом, с козами? Ни на один вопрос не находилось ответа. А тут еще сгорел почти весь поселок, очередь была за нами. Со всех сторон спешили, наваливались несчастья и не было от них никакого спасения.

Наконец, назначен был день отъезда. Забили досками окошки, отдали соседям коз и уже не отходили от эшелона, в котором уезжали работники городских и районных учреждений, рабочие мелких предприятий, учителя. Это был один из последних эшелонов. На нашем вагоне нарисовали красный крест на белом фоне. Перед самым отъездом бабушка отказалась ехать. Никакие уговоры уже не помогли. И она осталась на обочине, маленькая, серенькая, пришибленная старая женщина, со своей бедой, с нашей бедой, с бедой своего народа на годы немецкой оккупации. Эшелон уходил под вечер, одинокая фигурка растворилась в лучах заходящего солнца.

Бабушка, моя бабушка! Была ты моим милым другом, хранителем моим и хулителем, кормилицей и поилицей. Ты дала мне первые уроки труда и мужества, упорства и терпения, заменила мне отца и деда. Ты, простая неграмотная женщина, стала для меня воплощением мудрости, достоинства и правды. Какой же великий труд ты совершила!

Прощай, бабушка! Придется ли еще свидеться?

Поезд шел медленно. То и дело вагон кидало из стороны в сторону на чиненых перечиненых рельсах, гремели буфера, стонали рессоры. Постепенно налаживался быт на колесах. Приспособились сохранять воду в ведре, завернув его по верху клеенкой. Устроили туалет, завесив угол вагона простыней и пожертвовав для этого золотистый медный таз для варки варенья, отчего он тут же стал зеленым. Натаскали сена для логова. На стоянках обменивались сведениями. Ехали, жили.

На полустанках пропускали поезда. В эшелонной табели о рангах мы занимали последнее место. Везли танки, пушки, боеприпасы. На каждой платформе часовой - не подходи! Печальные санитарные поезда с красными крестами на зеленых пассажирских вагонах шли без задержки туда и обратно. Голодным ревом ревел эшелон со скотом, уходивший на восток. Дорогу, дорогу! А мы - потом. Мы не ехали на войну, не были ранены, не ревели от голода и жажды. Мы ехали в тыл, понимали и терпели, не зная , куда нас привезут.

Все мы покатились кувырком, когда вагоны с грохотом полезли друг на друга, паровоз завыл тревогу и тут же над нами пронесся с ревом самолет. Люди посыпались из вагонов, как картошка из прорванного мешка. Прыгали, падали. Хватали на руки детей и бежали, и кричали, кричали... Самолет сделал круг и вновь зашел в хвост эшелона, а люди прыгали, прыгали. Но самолет прошел над поездом, не сделав ни одного выстрела, и так же низко и медленно ушел за горизонт. Люди продолжали прыгать и бежать от вагонов. Не могли поверить, что опасность миновала, боялись, что ушедший самолет приведет новые и тогда...

Прошло какое-то время, прежде чем к людям вернулось сознание. Прежде всего стали искать детей. Если только что бежали в одну сторону - от поезда, то теперь все бежали в разные стороны. "Витя! Витя ! Маша ! Лиза!" Гигантская людская карусель, постепенно успокаиваясь, втягивалась в открытые двери вагонов. По полю бегали еще ошалевшие матери в поисках последних потерявшихся детей, а паровоз гудел отправление, стоять на месте было опасно. И ехать было опасно, и жить тоже.

По крышам вагонов загрохотали сапоги, остановились над моей дверью и с крыши свесилась курчавая веселая голова. "Ты врачихин сын? Ты не бойся, сейчас мы твою мать в другой вагон будем пересаживать, женщина рожать надумала. Этот немец - летчик думал, нас меньше будет, а нас больше становится!" И громко засмеявшись, курчавая голова скрылась, а сапоги прогрохотали дальше к паровозу. Поезд остановили и было видно, как от вагона к вагону побежали люди и с ними мать в белом халате, такая маленькая, если смотреть издали.

По ночам стало холодно, и мы зарывались в сено. В других вагонах теплее, там по 30-40 человек, а мы с матерью вдвоем. Санитарные носилки так и пролежали в углу без надобности, зато санитарная сумка худела с каждым днем. Болели старики и даже умирали, рождались дети. До всего матери было дело, но раненых не было. Не было больше и налетов, эшелон уходил в глубокий тыл.

Долго стоим на пустынном полустанке. Паровоз ушел по другим делам. Натаскали дров, задымили костры, потянуло забытым жильем, запахла печеная картошка. Хорошо у костра вечером! Утихают, смолкают дневные хлопоты, неторопливый разговор сменяет песня:

Глухой неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной,

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой...

Ранним сереньким утром остановились на маленькой станции. Вдоль вагонов побежали люди, что-то крича на ходу. Не сразу дошел смысл торопливых слов "разгружайся, вылезай, не задерживай состав, скорее, скорее!" Заспанные, привыкшие к колесной неторопливой жизни, люди с трудом продирали глаза. По одну сторону дороги тянулись мокрые черные поля, по другую - маленькие серенькие домики. Какие-то люди, подводы, лошади суетились поблизости. Выходили из вагонов, устраивали пожитки на подводах, прощались с соседями, разъезжались по окрестным колхозам. Через час стало пусто, только мать не сошла. Кивая на носилки и сумку с крестом, доказала-таки, что ей надо сдать имущество в ближайший госпиталь. Видя бесполезность уговоров, на нее махнули рукой, и мы разгрузились в городе Балашове.

Кончался третий месяц войны.