* * *
Когда я оказалась в Пуэрто-Барриосе, мне почудилось, что я сплю. Я вернулась в свою родную страну – страну вулканов и любимых песен. Президент республики прислал автомобиль и двух мотоциклистов, чтобы сопровождать меня. Так что я могла ехать на предельной скорости. Но я отказалась от этой адской гонки. Мне хотелось выйти из машины и выпить кокосового молока на маленькой ферме, где местные жители цедили его прямо из скорлупы.
Я взяла свежий спелый орех и удобно устроилась с ним в президентском лимузине, пока за окнами пылила дорога. Стекла невозможно было опустить, потому что пыль тут же начинала хрустеть на зубах, а вокруг все было окутано ее желтыми клубами. Я задыхалась.
Мы с доном Луисом прибыли в военный госпиталь. Маленькая, худенькая седая старушка, сгорбленная, но изящная, изо всех сил сжала меня в объятиях и расплакалась. Я не успела разглядеть ее лица, узнать ее: это оказалась моя мать.
Так мы стояли довольно долго. Я уже привыкла к ударам судьбы и решила, что ее рыдания означают смерть Тонио. Но нет… Она медленно провела меня в комнату, где меня ждал врач в форме капитана.
– Мадам, добро пожаловать в госпиталь Гватемалы. Ваш муж находится здесь. Он в палате номер 77. Проходите. Опасность, большая опасность – я верю – миновала, я имею в виду – смертельная опасность. Однако состояние у него тяжелейшее, множество травм. Если вы разрешите, то сегодня вечером мы ампутируем ему руку, возможно, до локтя, это необходимо. Я знаю, вы очень смелая женщина, я уверен, что вы согласитесь со мной. Муж с одной рукой лучше, чем труп с двумя.
Я вошла в палату – скудно обставленную, но чистую. За больным присматривал санитар. Я с трудом узнала лицо Тонио, так оно опухло. Я не выдумываю, оно увеличилось раз в пять. Доктор подтвердил, что они сделали все необходимое и вернули все на место. На самом деле во рту у Тонио торчали аппараты, чтобы исправить челюсти, а губы превратились просто в распухшие лохмотья, болтавшиеся над подбородком. Один глаз находился практически на лбу, а другой почти висел у бесформенного, фиолетового рта. Под бинтами и пластырями, смоченными дезинфицирующими средствами всевозможных цветов, едва угадывалось человеческое тело. К запястьям, локтям, голове и ушам замысловатыми проводами подсоединены были капельницы. Никогда в жизни я не видела ничего подобного.
И этот человек был моим мужем. Время от времени он приоткрывал один глаз, потому что другой был абсолютно скрыт компрессами. Когда он улавливал свет, в его мозгу происходило что-то, недоступное простым смертным. Он издавал рычание, я догадывалась, что он борется за спасение этой бесценной живой материи, которую судьба, забавляясь, месила, ломала, перекраивала. В глубине его человеческого сознания – если оно у него еще было – шла тяжелая борьба.
Вскоре я всем своим существом почувствовала боль Тонио. Сидя на узком стуле рядом с его постелью, я внимательно следила за этим глазом, который иногда обращался к моей одежде или лицу. Так прошло много недель.
Я заставляла его есть, как ребенка, который получает свою первую ложку молока, первый кусок хлеба, размоченный в меду. Отек начал спадать. Тонио ужасно исхудал. День за днем он терял килограммы. После уколов морфия он часто рассказывал столь причудливые истории, что я задавалась вопросом: может, это я больна?
Доктор разрешил мне перевезти его к нам домой, потому что не зарубцевалась только рана на руке. Казалось, кисть не хотела срастаться с предплечьем. Мы очень беспокоились.
Свободное копирование
