Отец
В раннем детстве я немного боялся отца. Он много был занят по хозяйству, был быстрым в движениях и в решениях, мог накричать не только на меня и на рабочих, но даже на маму. В то же время я гордился его силой и ловкостью. Он один мог положить в борьбе плотника Антона по прозвищу "борец".
Был такой случай. Отец с Никанором были в поле. Никанору было лет 12. На наших посевах Мирон по прозвищу "черный", который слыл за конокрада, кормил своего коня зеленым овсом. Отец застал его врасплох. По неписаному закону, скот, пойманный на потраве, запирался владельцем поля в хлев и стоял там, пока владелец коровы или лошади не приходил с повинной и не приносил выкупа, обычно 1 рубль за голову. Отец вырвал у Мирона узду и повел лошадь к себе, а тот снял шапку и стал просить:
- Паночек, прости. Больше не буду.
Отец шел не оглядываясь. Вдруг Мирон изменил тон и с бранью ухватил отца сзади за шиворот. Отец потом сознавался, что сначала струхнул. Но это был один момент. Он круто повернулся, схватил конокрада "за грудки" и так сильно бросил его через ногу на землю, что тот сразу не встал и потом недели 2 болел. Никанор сначала испугался и заголосил на все поле, а когда увидел, что отец оказался победителем, сразу засмеялся. В свою очередь заголосила жена Мирона.
Был еще такой случай. У одной из наших запашниц, вдовы, был сын хулиган. Он тайком от матери продал мяснику за 15 рублей чуть ли не последнюю корову. Вдова со слезами прибежала жаловаться на сына. Между тем, мясник, здоровенный рыжебородый еврей, уже зацепил за рога коровы веревку и поспешно тащил ее со двора.
- Стой. Бери свои деньги и отдай корову.
Сын старухи покорно отдал деньги матери, но коровы отнимать не хотел. Отец хватил за веревку. Но мясник не отпускал и угрожающе что-то кричал. Тогда отец ударил его и одним ударом сбил с ног. Еврей забрал деньги и ушел. Но подал в суд. Мировой судья оправдал отца.
Отец не прочь был выпить, но никаких скандалов в пьяном виде не затевал. Один только раз он выгнал из нашего дома, вопреки законам гостеприимства, шляхтича за то, что тот хвастал, будто его сыновья образованнее, чем мы.
Женщинам мой отец нравился и не прочь был слегка поухаживать за чужими женами. Моя мама по натуре однолюб ревновала, и на этой почве были даже ссоры. Нравился он моей крестной матери Орловской, которой я не помню. Это мне рассказывала мама.
Помню жену лесничего Саниевич, полную красивую женщину городского типа с серебряным портсигаром и с серьгами. Она заметно обращалась с моим отцом с особой любезностью.
Во время поездок в Борисов и Минск с ним кокетничали еврейки. Один раз он даже был приглашен на богатую свадьбу к купцам-евреям, торговавшим лесом, и еврейки то и дело приглашали его танцевать.
Мне нравилось, когда к отцу приезжал мой крестный отец Шатыбэлко. Пока грели самовар, они сидели в столовой вдвоем, курили, серьезно беседовали и казались мне очень важными и умными.
Когда отец проявлял ко мне нежность, я тянулся к нему, как молодое растение.
В детстве я болел воспалением легких, у меня был бред, но как только он брал меня на руки, я уже никого не боялся и успокаивался.
Один раз перед наступлением весны отец столярничал. Большая часть нашей незатейливой мебели - деревянные кровати, столы, канапе со спинкой - были сделаны его руками.
Он послал меня отпустить 2 десятка кирпича соседу-еврею. Я принес полученные за кирпич 15 коп. и отец отдал их мне. Посоветовал, чтобы я написал в Лепель, городским ученикам Никанору и Вильгельму, пусть они купят мне мячик. У нас никогда не покупали игрушек. Это была особая ласка. Я очень оценил ее. Когда отец возвращался из поездок в Минск, мы все страшно радовались, хотя эти поездки продолжались дней 5-6, не больше.
И вот этот сильный и дорогой человек умер от тифа 1903 году.
Свободное копирование
