Черная метка

Черная метка

Я давала подписку о неразглашении, после чего два года боролась со своим языком, норовящим выболтать ценные сведения, которыми пичкали на военной кафедре. Но даже от крох информации, все-таки слетавших с языка, уши собеседников скучно вяли, пресекая мое дальнейшее разглашение военных тайн.

Я, кстати, не помню, что мне полагалось за нарушение подписки. Мы тогда крайне несерьезно отнеслись к этому документу и особенно саркастически похихикали над пунктом, предостерегающим от общения с иностранцами о содержании предмета "военная подготовка". Смешным казалось даже подозрение, что мы захотим беседовать с иностранцем о военной кафедре - как будто нет более интересных тем. Хотя после такого предостережения как раз и захотелось разгласить секреты, сделав их более живописными, чтобы заставить выслушать.

Но иностранцев наши рассказы не интересовали. Они удивлялись форме, в которой нас заставляли раз в неделю являться на факультет. Наверное, со стороны мы напоминали лягушек, которые приобретали разовый окрас в соответствии со средой попадания. Чтобы не съели. И действительно болотный цвет защищал от нападения со стороны преподавателей, норовящих найти уязвимое место в виде плохо подогнанного к воротничку галстука, несоответствия цвета брюк у юношей форменному, отсутствию нашивок, так называемых знаков отличия второго курса от третьего, третьего - от четвертого в виде двух-трех-четырех желтых полосок на левом рукаве. Мы еще шутили в ответ на вопрос: что это? - "нашивки за ранения".

Я в самом деле чувствовала себя раненой раз в неделю, когда нужно было бежать на развод к 9 часам.

Нас выстраивали повзводно и перекликали, тщательно сверяя фамилию с откликом на нее - "здесь": а вдруг подделка, вдруг кто-то крикнул за кого-то - так бывало, потому что за опоздание на развод делали замечание, после третьего - выговор, а потом грозились отчислением с военной кафедры и автоматически - с факультета. Поэтому мы как могли маскировали наших проспавших товарищей - по закону военного времени, почерпнутому нами из фильмов и книг: один за всех - все за одного.

Раз в неделю моя сумка толстела не от книг и тетрадей, а от одежды - сменной, которую приносило большинство девушек, чтобы по окончании занятий на военной кафедре переодеться в туалете, сменив зеленую шкуру, которая в теплое время года, ничем не прикрытая, шокировала знакомых и вызывала любопытствующие взгляды на улицах. Поэтому и хотелось от нее освободиться, прямо как сказочной царевне-лягушке, почувствовать себя человеком.

От формы-то освобождались легко, а вот содержание, которое никак не укладывалось в голове, необходимо было хранить хотя бы от занятия до занятия. Что у меня сейчас, спустя всего год без военной кафедры, осталось в памяти? Звучные аббревиатуры: БМП, БТР, Ромайор, Агитаб. Я еще помню, как они расшифровываются, но иных подробностей из меня вытрясти не удастся. Так что при всем, может быть, желании нарушить подписку о неразглашении (даже не знаю срока ее действия - пожизненная кабала или временная), я не в состоянии этого сделать. Не могу связно рассказать, что же за два с половиной года узнала.

Помню, на 2-м курсе особенно налегали на тактику нашей армии и армий предполагаемых противников, хотя это, уверена, цензура вымарает, та как "мы - мирные люди", которые, разумеется, не должны бы ратовать за мир, одновременно изучая военные хитрости и состав вооруженных сил иностранных держав, называя их для краткости и ясности противниками. Сведения о них мы записывали в обычные тетради, а все, что касалось наших ВС - в секретные. Процедура заведения секретных тетрадей была обставлена внушительно и заняла целое занятие. Нам раздали из толстого черного портфеля с двумя щелкающими языками-замками такие же черные и толстые тетради. Мы пересчитали в них листы, нумеруя каждый в верхнем углу, а в конце записали общее количество - во избежание вырывания листов, ставших секретными. Никогда ранее общая тетрадь не вгоняла меня в такой благоговейный трепет.

После заполнения титульного листа мы сдали тетради только что назначенному преподавателем секретчику, в экипировку которого с этого дня вошел черный портфель: он должен приносить и уносить его, не спуская с него глаз, пересчитывая тетради перед раздачей и после сбора, собирая росписи за получение и разлучение в особо заведенную и разграфленную тетрадь, каждую страницу которой скреплял своим автографом преподаватель, более секретчика отвечавший за пропажу хоть одной черной тетради. Вынос их за территорию кафедры карался намного суровее опоздания на развод: сразу отчислением.

Эта игра в секретность подразумевала особенность записываемых в эти тетради сведений. Но половину из диктуемого преподавателем я лично не понимала, записывая машинально, и судя по просьбам повторить, диктовать медленнее, по вопросам, уточняющим формулировки, по беседам с подругами на переменах, я с облегчением выясняла, что не одна такая тупая и неспособная. Видимо, все эти знания были слишком специальны, слишком за пределом женской сообразительности, женских интересов и жаждой познания.

Другая половина записей оказывалась давно устаревшей, если верить репликам наших юношей, только-только отслуживших в армии, и ответам преподавателей, избегавших споров и возражений. Они уклонялись от доказательств и выдвигали единственный аргумент: командир - всегда прав, что не убеждало. Этот тезис военная кафедра блюла свято, мгновенно реагируя на все, едва зарождающиеся, смуты, подковырки, оберегая себя пресечением любых попыток сомнения. Чем беспрекословнее мы подчинялись, чем тупее выслушивали и записывали, чем покорнее реагировали на указания, тем спокойнее чувствовали себя преподаватели, ужасно переживавшие за свой авторитет и ощущавшие с нашей стороны активные попытки покушения на него, унижения их командирского достоинства, хотя по-человечески (под мундиром) многие из них были умными интересными собеседниками, добрыми людьми, которые вне занятий, разговорившись, выглядели обаятельными, остроумными и вызывали большее уважение, чем когда ограждались званием, ритуалом обращения, регламентом отношений...

Одним из ритуалов было прохождение границы, отделявшей военную кафедру от факультета. На границе сидел вахтер, искупавший свой гражданский пиджак и старческую выправку совершенно негражданским взглядом на проходивших студентов. Наверное, сущность охраняемого объекта накладывает отпечаток на сторожей. Подозрительность и агрессивность вахтера военной кафедры были достойны самой кафедры. Входя и выходя, требовалось показывать студенческий билет в раскрытом виде, чтобы вахтер мог сличить облик в натуре с фотографическим. Строгость соблюдения этого правила при выходе связана опять же с секретной тетрадью. Ее выдавали под студбилет. И если студент норовил выскочить на волю без билета, подозревалось, что он похитил военную тайну, и вахтер набрасывался на нарушителя, призывая на помощь дежурного преподавателя. Я не раз наблюдала подобную картину, подавляя смех, впрочем, очень нервный, на грани истерики, стоя рядом со столом вахтера в роли дневального. Мне выдавали пилотку, из-за чего приходилось козырять всем мундирам, вытягиваясь по стойке смирно.

Поразительно, но в эти мгновенья я чувствовала свою значительность, особенно когда честь отдавали мне. Красивая уважительность подчеркнутого равенства - вот что виделось мне в этом ритуале, дневалить было выгодно: стой себе с перерывом на обед - и никаких записей, опросов, когда молишь: лишь бы пронесло - и стараешься ужаться до состояния незаметности.

Опросы, правда, устраивали не часто и всегда заранее предупреждали. После нескольких попыток получить более-менее вразумительные ответы от девушек, преподаватели обычно махали руками, не скрывая ехидных ухмылок, свидетельствующих, что они ничуть не разочарованы, напротив, в очередной раз нашли подтверждение давно сформированному убеждению, что женский пол и военная кафедра не совместимы.

Возникал неоднократно с нашей стороны вопрос: что же мы тогда здесь погибаем, если нужды в нас нет, а способностей у нас - тем более? На это нам отвечали кратко: нет приказа.

Только на 3-м курсе настигло частичное освобождение - разрешили перейти на медподготовку особо рвущимся, сообщив об этом дозволении с нескрываемым неодобрением в голосе: дескать, мы на вас столько сил уже угробили, а вы теперь дезертируете. Большинство не рискнуло портить отношения с военной кафедрой и не ринулась в анатомию, переломы, перевязки, а осталось с незазубриваемой тактикой, с одним светлым моментом - картой, которую мы закончили, наконец, рисовать к госэкзамену на четвертом курсе. По времени, на нее затраченному, это должен был получиться шедевр изобразительного искусства. Но уникальность карт заключалась только в том, что они были похожи, словно создавались одним человеком. Мы, ничуть не смущаясь присутствием преподавателя, более того, поощряемые им же, сдували загадочные линии, стрелки, значки с карты, хозяин которой поразил своим тонким проникновением в суть дела. Он казался нам Специалистом с большой буквы, и мы молились на него и дрались из-за очередности перерисовывания, едва не разрывая его карту на кусочки.

Помню слегка растерянное лицо полковника, сообщившего о том, что военная кафедра переходит к обороне. То есть нашу армию в наступлении мы больше не будем изучать, а следовательно, и сдавать на экзамене. Что армии противника тоже освободим от наступлений и предоставим атаковать кого угодно, только не нас, не на наших картах. В общем, зачехлить карандаши! После того, как все карты уже перерисованы и зачтены. Труд пропал даром.

Надеюсь, никому из девушек больше не придется постигать два загадочных предмета: спецпропаганду и спецперевод. Чувствую себя мамонтихой, вмерзшей в военную кафедру посредством военного билета. Медсестры хоть бинтовать умеют, а я? Что заключается в этих словах со звучной приставкой "спец"? Тайна. Таинственная для меня самой.

Я зубрила военную терминологию на английском языке, якобы для того, чтобы в случае необходимости суметь составить листовку. Мы даже переводили агитки собственного сочинения на иностранные языки.

Для госэкзамена я лихорадочно заучивала тексты о составе и задачах ВС США. (как англоязычной страны), о форме американских военнослужащих, о правилах оформления их личных документов... Путалась в военных аббревиатурах и терминах. Мне было абсолютно безразлично, как по-английски морская пехота, механизированная дивизия, артиллерия воздушной обороны, как выглядит летняя и зимняя форта одежды американских военнослужащих, какова структура высшего военного управления, как комплектуется и готовится личный состав. Я с трудом воспринимала это по-русски, а уж по-английски просто не видела необходимости, как нас ни убеждали, что, ни дай бог, но это может понадобиться.

Нам особенно как спецпропагандистам, которые будут работать с личным составом, учитывая интересы людей, ориентируясь на их уровень, на особенности страны - культурные, расовые, этнографические, политические, географические.

Мы составляли листовки по образцам полувековой давности. Изучали устройство боевых типографий, которые, подразумевалось, станут выпускать наши листовки. Агитационные воздухоплавательные средства: аэростаты, агитснаряды, парашютные тары, авиабомбы с пропагандистскими материалами. Казалось, мы зарываемся в глубокое прошлое периода гражданской или Великой Отечественной войн в поисках эталона. Когда распыление листовок такими допотопными средствами, видимо, оправдывалось неимением иных возможностей. Но сейчас только и слышишь, что о кнопке, на которую достаточно нажать, чтобы мир вздрогнул и перевернулся. Так какой кретин станет вычислять направление ветра: дует ли он в сторону противника? - и запускать парашютную тару, набитую мной состряпанными листовками с тщательно аргументированным призывом сдаваться: сохранение жизни, хорошая еда, медпомощь, отпуск на родину по окончании военных действий.

Меня в дрожь бросает, когда думаю, что я - специалист именно в этих вещах, что два с половиной года на меня тратили время, деньги, обучая бесполезному ремеслу, вкладывая доисторические знания, оставившие след в виде загадочных понятий, внушающих уважение непосвященным, но на самом деле - пустых, вредных, уводящих от реальности в книжность, когда война благополучно умещается в границах обложки, создавая иллюзию уменьшенного масштаба, как карта, на которой мы легко, бездумно, щедро размещали дивизии, по своему желанию указывали им направления движения, в общем, беззаботно сталкивали армии, сметали сбитых, добавляли свежие силы. Играли в войну, соответственно воспринимая ее как игру, не как войну. Вот это восприятие военная кафедра сумела вдолбить в меня прочно, наверное, не желая того.

1989 г.