Глава 161.
Через несколько дней — случилось это двенадцатого января, ночью — меня подняли:
— Додин! Выходи — с вещами!
Никулин, хромая, — ногу в 1930–м сломал, на катке, — отчаянно взволнованный, растерянный счастливо, ходил вкруг меня, болботал:
— Ну, Додинька! Милый! Что я говорил? Вот и свобода!
Действительно, не держать же мальчишку неизвестно за что?!
Ну–ну… Слава Богу! Слава Богу! Сейчас сколько? Верно, часа два? Пока баня, пока шмон, пока оформление — на свободу же!
Тут — утро… Часиков в шесть выведут тебя за ворота. Как раз успеешь к первому трамваю. И в семь ноль–ноль — уже дома!
Счастье–то! Бабушке–то твоей — радость какая! Отдохнешь, отойдешь. И — к моим. Адрес–то не забыл?
— Ну, как же, Владимир Иосифович, — «забыл»?! Большая
Бронная, восемь, квартира 48, — скороговоркой протараторил я.
— Хорошо! Хорошо! И — с Богом!
Быстро попрощался со всеми, расцеловался с Никулиным, со Стеженским, с Исааком Шехтером, с поваром Ильей Ельпидорьевичем, с Иваном Качаличем, с Казачком, с командирами, которые мне сразу поверили и не смеялись надо мной. И оставил камеру № 19, торопясь: не опоздать чтобы к первому трамваю, и к семи ноль–ноль — домой, к бабушке, которая ждет, голубка моя, и наконец меня увидит…
В соседнем отсеке, в коридорчике перед камерами, надзиратель пристроил меня в очень уютный, человек на пять, хвост к какому–то майору. Этот майор сидел за маленьким, чуть больше ломберного, столиком. Обыденная очередь — как к хлебному прилавку или в молочном магазине — двигалась быстро. Отошедших от столика, почему–то сильно волнующихся людей, тотчас уводили куда–то…
…Человек передо мной наклонился. Вгляделся в бумажку, пододвинутую к нему майором.
— Что?.. Что это? Двенадцать? Двенадцать… лет?! Как же?..
За что?.. А… суд… как? Как же — без суда — двенадцать лет? По–чему — без суда? Что же… это… делается… — без суда — двенадцать лет!
Пропустив монолог человека мимо ушей, белобрысый майор радиоголосом пропел:
— Подписывайте! Подписывайте!.. Не задерживайтесь!
— Но… ведь — произвол это! Как же так? Кто же эти… срока заключения… раздает, будто в месткоме — путевки?! Без суда! Без вызова! Без вопросов?!
Человек судорожно дергал головой. Плечи его бессильно опустились…
— Подписывайте! Подписывайте! Не задерживайтесь!
— Не… могу! Не буду! Собственный себе приговор…
— Подписывайте! Подписывайте! Не задерживайтесь!
Радиоголос белобрысого майора раздражал. И обволакивал безысходностью…
— Я… пожалуюсь! Я буду жаловаться! Буду… прокурору Союза!
— Подписывайте! Подписывайте! Не задерживайтесь! Жаловаться будете? Можете жаловаться! Подписывайте! Подписывайте! Не задерживайтесь! Не подписываете? Уведите! Следующий!
Следвющий — я…
Завороженно смотрю на пачку карточек. Белобрысый майор смотрит на меня…
— Ты что? — спрашивает он неожиданно нормальным голосом.
— Ничего… — говорю, продолжая смотреть на карточки.
— Ты откуда взялся?
— Ниоткуда… Из 19–й.
— Из какой 19–й?
— Из какой, из какой, — из камеры № 19.
— Дежурный! Откуда мальчишка? Кто провел?
— Конвой привел. Кто ж еще–то? — говорит дежурный.
— Конвой, — подтверждаю я. — Еще–то кто?
— Какой конвой? Тебя кто привел? — шепчет дежурный.
— Конвой. Кто еще–то? — опять я отвечаю.
— Какой конвой? — снова дежурный. — Кто привел–то?
— Ну… Конвой… Какой? Какой привел, — говорю.
— Вы что цирк шапито устраиваете?! Клоунаду буфф! — взрывается белобрысый майор. Вскакивает со стула. Орет:
— Откуда он здесь — мальчишка? Как он здесь оказался? Кто провел? Корпусного давай! Только бы–ыстр–р-ро! Бы–ыстр–р-ро давай!
И, ко мне:
— Ты здесь как очутился? Кто провел–то?.. Ты кто?
— Как все. Привезли… Привели… Не сам же я?..
— «Я»! «Я»!.. Кто ты? У тебя что, имени нет?
— Ну… Есть. Додин — моя фамилия…
— Откуда ты здесь взялся?
— Додин я! Меня из 19–й привели. Я очередь отстоял всю!
— Какую ещё очередь? Эту вот, что ли? Хосподи! С ума все посходили!.. Корпусно–ой! Корпусной хде?!… Додин, говоришь? Какой «Додин»?… Погоди–погоди…
Он забегал пальцами по пачке карточек:
— «Додин»… Хм–хм… Действительно, «Додин». Ну–ка — быы–ыстр–ро! — имя, отчество, год рождения, место рождения!
Я ответил. Он уставился на меня. С недоумением, показалось.
— «Додин». В самом деле… Постой, ты, в самом деле Додин?
— Ну…
— Вениамин?
— Ну…
— Залмович?
— Ну…
— Баранки гну! Ты — сибиряк, что ли, — нукаешь? Посадили–то тебя когда?
— Двадцать девятого августа… Тысяча девятьсот сорокового года. Та–ак… А родители? Их когда посадили?
— В тысяча девятьсот двадцать девятом.
— Ух ты! А за что?
— У них спросите… Мне пять лет было… тогда.
— А тебя — за что? За анекдот, небось?
— Нет. Не за анекдот… Письмо написал Сталину.
— Какое письмо?!
— Обыкновенное. Долго рассказывать… Оно в деле имеется.
— Товарищу Сталину?!
— Товарищу…
— Долго так долго… Ладно, Додин…
Он плечами повёл. Затылок почесал…
— Ладно…Так вот, дорогой мой товарищ, бумага — тебе лично. Прочти–ка… Нет, постой–постой! Когда все там произошло, ну… письмо это? Ну… из–за чего замели–то тебя? Когда все случилось–то? В каком году?
— Я написал Сталину письмо в августе 1940–го. В самом конце…
— Товарищу Сталину?
— «Товарищу»… Ну?
— Так тебе, товарищ дорогой, сколько было–то? Годков сколько было, враг ты народу?
— Сами вы — враг! Враг, так уж враг!.. Сколько было – столько было. Все мои…
— У–у–у-у, бляха–муха! Да ты мужик–то — залупистый!
И подошедшему корпусному:
— Все. Выяснили. Порядок.
Он пододвинул ногтем по столу ко мне серенькую бумажку… «Постановление Особого Совещания при НКВД СССР».
Цифра шевелилась. Не давалась сразу прочесть. А я ловил ее – мне очень интересно было: что за цифра? Что же они мне отвалили–то? Что за срок?
— Вот: «пять лет»… «к лишению свободы… на пять лет», — прочел белобрысый майор. И вопросительно поглядел на меня.
— Пять лет… Лагеря… Не фига… отвалено! Сон–то — в руку.
— Какой еще сон?
— Какой приснился…
— Приснился — не приснился, — что есть. Срок солидный. Придется отсидеть.
— Когда это… они? — спросил я, не сразу различив на карточке дату. — А! Вот: четвертого января тысяча девятьсот сорок первого года…
— Подписывай!
— Чего подписывать?
— Подписывайте! Подписывайте! Не задерживайтесь! — вдруг заголосил он.
— Не подпишу. Писать буду. Жаловаться.
— Прокурору?.. Союза, да? — человеческим голосом, но с иронией, спросил–посоветовал майор, заводясь… Глаза его по–нехорошему завеселели, пошли искрами в отсветах плафонных шаров. — Они жаловаться будут. Подписывать они не будут, герои Гражданской войны. Они только сидеть будут… — белобрысый майор разозлился вдруг:
— По малолетству отвалили добрые люди дураку «пятерку» — пожалели… Ты видел, по сколько остальным лепят — не скупятся? Не видал? Смотри! — он сунул под нос мне кипу карточек…
— Вот: двенадцать! Всем — двенадцать! Ну? Спасибо надо дяде говорить! Ручкой дяде сделать. Шмотки хватать в зубы. И — на парашу!.. Подписывай давай — и на этап! В лагерь. На воздух. К нормальному жранью! Все лучше, чем здесь, в камне, на тюремной пайке… Тебя когда замели–то? Ну да — в августе. Ты говорил. Знаешь, дорогой товарищ, за пять–то месяцев во–внутренней, да здесь еще — надо бы уже сообразить, куда попал.
И не залупаться не по делу… Ладно. Не хочешь расписываться в получении — не надо. Дело твое. Мне это, сам понимаешь, без надобности. Дяде — тем более… Давай! Вали отсюда! Без оглядки и молись! Молись, дорогой товарищ, чтобы у тебя без довесков обошлось, умник… Уведи–ите!
— Сле–едующий!..
…Шмон. Баня. Снова шмон…
Свободное копирование
