Площадь Разгуляй - 83

Глава 81.

…Раз и навсегда, не переступив еще порога взрослой тюрьмы, я запретил себе терять время и нервы на поиск и обдумывание доступных мне вариантов мало–мальски результативной войны с чертовыми мельницами большевистского режима, скогтившего мою семью. К такому решению меня подвела не только или не столько ее собственная трагедия, но и мой, пусть еще детский, опыт неспровоцированных мною столкновений с машиной государственного подавления. Тем более, что ежедневно и ежечасно пытаясь объяснить себе происходящее со мной, — и только со мной, — я пришел к выводу, глубоко меня поразившему: абсолютная бесперспективность всяческих моих надежд на малейшую победу разумных начал в моих взаимоотношениях с властью исходит из моего трагического одиночества. Возникающая у каждой особи в экстремальной ситуации эфемерная надежда на защиту ее от гибели только тогда оправдана, когда сама популяция, к которой особь принадлежит, нацелена на спасение каждого ее представителя. К сожалению, это не относится к моему сообществу. Более того, это сообщество еще никогда никому не подсказало дела, суть которого — бескорыстная помощь ближнему…

Настоящее дело подсказал приход посланцев мамы. Они пронесли через все шмоны записочки полусотни их товарищей по заключению, которые надо было теперь отправить по адресам, соорудив обычные, ничем внешне не настораживающие бдительную почту, письма в конвертах. С Аликом мы эту первую нашу работу быстро выполнили — заложили записки в конверты, надписали адреса, наклеили марки и опустили письма в разные почтовые ящики. Мой друг ни о чем меня не спрашивал — я прежде ознакомил его с началами тюремной этики. Поэтому он сразу взялся помогать мне и в иной работе: закладывать в квартирные ящики для корреспонденции списки известных нам заключенных. Ведь сразу же после неожиданного появления на тети–катерининой даче Капцевича и доктора Саввина они начали вспоминать всех своих соседей по нарам, бараку, зоне, не успевших или не сумевших передать им записок к родным. Таких уже в первый их день спокойных воспоминаний оба маминых знакомых насчитали около двухсот! Это была удача! Под копирку размноженные списки заключенных далекого «Управления северо–восточных исправительно–трудовых лагерей» – УСВИТЛа — мы опускали в разных районах Москвы в квартирные почтовые ящики. Надеялись, как оказалось, не без оснований, что кто–то случайно обнаружит на нашем листке родное имя. Догадывались, и тоже не без оснований, что многие владельцы ящиков, обнаружив списочки, тут же бросятся с ними, сломя голову, в ближайшее отделение милиции или в райотдел НКВД списки наши предъявить — поиметь счастливый случай де–факто проявить лояльность родной власти! Даже те, у кого эта родная власть уже успела отнять кормильца или брата с сестрой. Все это мы учитывали. Старались быть предельно осторожными. В том числе, в технике работы. Буквы текстов списка рисовали только одной маркой карандашей, которых дома не держали и которыми сами не пользовались. Абрис букв наносили на бумагу только через окошко–трафарет командирской линейки; меняя эти линейки, мы никогда не покупали их в военном универмаге у Арбата, а только в магазинчиках школьных принадлежностей. Сами линейки, разломанные на куски, тщательно прятали в домашнем мусоре. И меняли их не реже двух раз в месяц. Так же, как и школьные тонкие тетрадки в косую линейку (которыми давно не пользовались). Тетради эти мы тоже дома не хранили. И меняли часто, чтобы каждый раз выбрать издание новой бумажной фабрики с иным качеством бумаги и даже с другими рисунками на обложках.

Как–то, выбирая новые тетради, я натолкнулся на обложку с высказыванием полярного администратора Самойловича: «Мы превратим Арктику в цветущий сад. И он будет взращен на огромном слое научного и практического гумуса, что мы закладываем сегодня».

Господь милосердный!.. Но гумус–то — это ведь и брат мой Сифонька, пропадающий у Воркуты! И мои мама и отец, погибающие… колымским гумусом, закладываемом такими вот «учеными и практиками» — подонками!

После подобных откровений начинало казаться, что только силой ненависти можно жить в моей стране, не сойдя с ума. Я пытался понять действия ученого. Старался уверить себя: его призывы — плод сокрушающего страха перед репрессиями. Они сродни рефлексу обывателя, кидающегося с нашими списками к участковому, — все то же слепое стремление выкрикнуть свою лояльность, успеть выкрикнуть, пока тебя не схватили с поличным! Но ученый — не обыватель с вещдоком в дрожащей руке.

Ученому полагается выкрикнуть так, чтобы услышали, чтобы заметили, чтобы милостиво повел рыжим рысьим оком Сам.

Кругом — процессы, дичайшие самооговоры под средневековыми пытками, таинственные московские подвалы. А в них — одна в затылок, другая, проверочная, — в висок! Но мой любимый полярный исследователь Рудольф Лазаревич Самойлович, академик, интеллигентный хотя бы по роду деятельности человек, должен он понимать, что «крылатые» его измыслы освящают преступления, которым аналогов нет в кровавой человеческой истории, легитимируют и поощряют убийства перегоном огромных масс населения — зэков и ссыльных — в арктическую пустыню, где голод и мороз перерабатывают их всех на настоящий, а не лозунговый гумус. И чем тогда академик Самойлович лучше командировочного соседа на Степанычевом юбилее в клубе Дзержинского с его письмо–посылочной чекистской экономикой? И как жить в ими конструируемом сумасшедшем доме?.. Остается надеяться на Закон возмездия. Да, палачи все казнят и казнят муками и смертью множество ни в чем не повинных людей. Но двинулся, набирает масштабы и скорость поток–конвейер со вчерашними главными мучителями… А за ними появляются на бесконечной его ленте мучители мучителей… Палачи палачей… И движутся все эти убийцы, сменяя друг друга, в бездонную дыру варсонофьевских и третьяковских… И гаснут там раздавленными окурками. И правдолюбец Степаныч мрачно подтверждает мое любопытство, наколотое несмываемой памятью на сердце: «Да, проходил такой… И этот проходил… Этот не доведен — помер прежде… Этот проходил… Закон возмездия!»