Площадь Разгуляй - 50

Глава 48.

Теперь школа № 353 по Бауманской (бывшей Немецкой) улице… Перво–наперво педагоги. Мне очень повезло с классным руководителем. Им судьба определила историка Григория Вениаминовича Каценеленбогена. Когда–то он сам готовил себя к банковскому делу. Еще раньше его готовили в раввины — в Мюнхене он окончил религиозную и технологическую школы.

В России он продолжил еврейское образование. События в Екатеринославле, участником коих ему пришлось быть, потребовали его немедленного отъезда куда–нибудь, где его не знали. Он выбрал Москву, благо здесь его никто не знал и выдать не мог.

И по стипендии еврейской общины поступил на коммерческий курс университета. Война, которую он прошел с 1915 по 1918 годы, прервала учебу. Тем отчаяннее он взялся за нее и в 1920 году получил диплом… историка. Коммерсантов тогда отстреливали.

Теперь–то я понимаю: по канонам советской педагогики Григорий Вениаминович преподавателем истории быть не мог. Его уроки были часами литературного пересказа подлинной истории человечества. Действующие учебники он использовал как лоции к наркомпросовским методичкам для проведения своих поразительно интересных рассказов сквозь теснины рифов идеологических табу. Картины воссоздаваемых им исторических событий были объемны и ярки. Исторические фигуры — реальны и узнаваемы. Неудивительно, что рассказываемое Григорием Вениаминовичем запоминалось навсегда — оно ведь и не выдавалось им за лекцию, урок, и нами не воспринималось как занятие, а было только рассказом о всегда удивительно интересных происшествиях! Причем, рассказом волшебника, только что бывшего свидетелем событий… Ну, как снова не вспомнить папу?!.. Только и здесь природа чуда восприятия была иная совсем… Каценеленбоген был одним из тех евреев, которого люто, до коликов в подбрюшьи, ненавидят все без исключения интеллектуалы–антисемиты, природа которых не догадалась одарить их: с таким умением и изяществом пользоваться их родным языком. Его чтения начинали вдруг казаться декламацией белым стихом. Фразы были построены как Ботичеллиевские прорисовки, а голос — ровный и сильный — проникал в душу. Великолепная фигура этого цицерона с Немецкой улицы, спокойно–внимательные глаза под гильотинными веками, тонкие пальцы правой, опущенной вдоль бедра сильной руки, перебирающие массивный сгусток брелоков, чуть согнутая в локте левая рука, погруженная в боковой карман спортивного кроя пиджака — белого, коричневого, серого, рубчато–пестрого, по сезонам и настроениям, — чем не вершина помыслов? Для мальчишек — с кого делать жизнь; для девочек — с кем ее делать… Но человек этот был еще и недосягаем для внешкольного общения. Где–то не в школе располагались трассы полета его интересов. Не на нашей, и не на высоте таких, казалось бы, интереснейших людей, как Кардемский, Ганнушкина, Александр Захарович они проходили… Но где же тогда?

Этого никто не знал. Наши с бабушкой каждодневные заботы оставляли мало времени на столь высокие материи. С раннего утра до ночи мы занимались земной рутиной. Потому я не участвовал в школьных дискуссиях на эту тему. А просто любил Григория Вениаминовича — не за что–то, а потому, что он существовал. Я даже не думал обсуждать это обстоятельство со своими близкими — я ведь не изменил никому своей новой привязанностью! Меня одно беспокоило: а вдруг о моих чувствах к нему узнает сам Григорий Вениаминович?! Надеялся, что он в них не разберется, — ведь его полюбили многие, и все это напоминало сеанс одновременной шахматной игры, когда сидящие за множеством досок салаги надеются на разброс внимания гроссмейстера. Ничего подобного! Григорий Вениаминович был человеком внимательным. И тоже меня полюбил. Другое дело, объект его внимания должен был хорошо учиться. Должен был беречь бабушку!!! (Он, оказывается, ее знал!) Много чего надо было. Например, нужно было тактично объяснить моим интеллигентным товарищам, что некоторые дефекты лица Берты Соломоновны — не предмет джентльменского обсуждения. Впереди у них — защита отечества, чреватая увечьями, на лице, в том числе.

И что? Это дает повод другому поколению джентльменов обсуждать дефекты лиц джентльменов сегодняшних?..

Он был рыцарем, Григорий Вениаминович. По–рыцарски любил, по–рыцарски награждал. Подойдя медленно к особо отличившемуся ответом ученику, он отстегивал от массивной цепи на жилетке большие серебряные часы с музыкальными боями и автоматическими крышками, сработанными средневековыми мастерами его родного городка Ландесгоута, и вместе с массивной гроздью брелоков опускал в его дрожащие руки…

Было в этом жесте нечто от преподнесения царственной особой знака ордена Андрея Первозванного из его рассказов о Екатерининской эпохе… Тоненько играла сладкая музыка. Переливались каменные фигурки, костяные слоники, янтарные лани, голубого дерева человечки, хрустальные фонарики, светящиеся изнутри… Не помню большего наслаждения, чем это живое, текучее тепло.

…Совершенно выпадал из признаваемой нами педагогической обоймы географ Фундуков. Слова «полная противоположность» ни о чем не скажут. Нельзя же противоположностью назвать обычное… говно, что ли? Понимаю, как мало у меня права так поминать давно покойного учителя. Но, во–первых, у меня есть выстраданное право сопоставлять людей, граждан, черт побери, моего государства в их «служении народу» в эпоху, когда жизнь зависит от настроения соседа, а судьба миллионов — от совсем не сказочного вурдалака. Во–вторых, я вижу извлеченного мною из небытия преподавателя любимейшего моего предмета — географии — в сравнении с окружавшими его коллегами, опять же — в ту самую эпоху соседей по жизни и вурдалака по судьбе. Да, и его судьба — от общего Убийцы. Значит — снова пресловутые «обстоятельства, которые выше»… И так далее?!

О Фундукове вспоминаю только потому, что и ему удалось подкинуть вязаночку хворосту в небольшой костерок, который был мило подо мною разведен, и который спалил 15 лет моей жизни…

…Счастливый, взволнованный, изнутри светящийся!.. Бросает огромный портфель на стол — что в таком чемодане, гадаем?.. Достает из–за пазухи сложенный вчетверо листок — вырезку из «Правды». Разворачивает. Горящими глазами смотрит на молчащий класс поверх роговой оправы телескопических очков. Читает проникновенно, с ударениями, паузами и многозначительными покашливаниями:

«…Банда разведчиков, убийц, вредителей, с которыми поступать надо так, как поступают со злейшими врагами народа!»… — Мы уже знаем, что Георгий Матвеевич — постоянный гость от бауманского райисполкома на всех процессах, аж с 1928 года происходящих в Колонном зале Дома Союзов. Гостей же там, в набитом чекистами зале, — раз–два и обчелся. Кем же надо быть, кем числиться, чтобы, будучи скромным школьным учителем, беспартийным, регулярно получать приглашения на зрелище богов? В этот раз — аутодафе над Бухариным, Рыковым…

— …Послушайте, мои юные друзья, послушайте!.. Вот!

«Всех революционных подвигов товарища Ежова невозможно перечислить. Самый замечательный подвиг Николая Ивановича — это разгром японо–немецких троцкистско–бухаринских шпионов, диверсантов, убийц, которые хотели потопить в крови советский народ… Их настиг меч революции, верный страж диктатуры рабочего класса НКВД, руководимый товарищем Ежовым!» — Вы знаете, кто произнес, кто произнес эти слова, долженствующие быть занесенными на скрижали истории? Это произнес беспартийный рабочий! Кузнец Горьковского автомобильного завода! Стахановец! Мало того, он выдвинул товарища Ежова Николая Ивановича кандидатом в депутаты Верховного Совета нашей родины! Ура–а–а, това–арищи!..

Он забылся в восторге, проорал «ура» трижды, опомнился, сказал:

— Вот, на старости лет, — такое счастье…

Правда, какое, — не пояснил…

Так проходили в насыщенных судьбоносными событиями 1937 и 1938 годов уроки нашего географа. Однажды — это случилось в январе 1938 года — он опоздал к началу занятий. Только перед самым звонком влетел в класс — как всегда, после очередных свидетельств эпохи, светящийся, взволнованный и счастливый; доложил, не справляясь с дрожащим от бега языком:

«Товарищи! Мои юные друзья! Только что из Машкова переул–ка! Там… там дом бывших политкаторжан! Так… Так их всех подчистую мету–ут! Машина за машиной! Вот… Вот, оказывается, где самый фашистский гадючник–то! «Политкаторжане»! Мерзавцы!..»

Я ведь, не приведи Господь, не защищаю старых политкаторжан! Тем более тех, кто колоннами, с песнями о каторге и ссылке, двинулся с первых дней Октября в кадры ЧК, ВЧК, ЧОНов, продотрядов, — имя им… и дела их известны. Но пристало ли «простому» школьному учителю географии восторженно славить мероприятия, о которых Кедрин напишет позднее: «Все люди спят, все звери спят, одни дьяки людей казнят».

И Максим Дормидонтыч как–то пророкотал многозначительно на одном из тети–катерининых четвергов: «И всю ночь напролет жду гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных…» (О. Мандельшам).