Площадь Разгуляй - 48

Глава 46.

…Вот это все я лихорадочно обдумывал в который раз, чимчикуя со Степанычем по Новорязанской улице и приближаясь к красивому четырехэтажному зданию железнодорожной прокуратуры. А знал я чуть больше, чем должен был, как свидетель.

Степанычу, человеку из органов, да еще и со значком Почетного чекиста, старший следователь прокуратуры доверительно пожаловался, оправдывая привлечение несовершеннолетнего фигуранта свидетелем по делу тем, что других, взрослых свидетелей, нет. А проводник категорически заявил, что ни при каких разговорах не присутствовал — не имел права по уставу покидать свой пост. И теперь вся надежда на подопечного пацана уважаемого ветерана органов.

«Ну, парень», — подумал я про себя. «Ну, Додин, — по забору с гвоздями ты уже ползал, вывески перевешивал… Теперь попробуй–ка выручить мужика. Мужик–то больно хороший, да еще столько переживший из–за тех же сволочей. Или такой уж ты слабак на самом деле?» Нет, решил. Нет. Не слабак! И тут же, перед ступеньками к парадному входу в прокуратуру, все выложил своему Степанычу. Спасибо ему — дважды ничего по–вторять не пришлось. Он все понял. И показалось, одобрил.

«Только, парень, — сказал, — чтобы потом не пожалел, если, допустим, мастера твоего выручим, а чуть погодя придется тебе же грех на душу брать и свидетельствовать против тех двух, в словах, ими не сказанных. Хотя, конечно, мерзавцы они, нелюди. Жалеть их не за что…»

…Четвертый этаж. Кабинет следователя. Сам — брыластый, с черной маской плохо пробритой бороды и усов, высоколобый, с залысинами. Глаза добрые, хитрые, умные. Представился:

«Губерман Илья Генрихович». Начал с наших бумаг. Сперва оглядел мою метрику. Вписал ее в протокол. Справочку какую–то подколол к нему, переданную Степанычем. Тут же и проглядел документы Степаныча. Поинтересовался: кто я ему? «Опекун, — ясно сказал старик. — Проще — дед». И развернул сложенный вдвое лист плотной желтоватой бумаги. Я замер: «Опекун»?! «Опекун, — повторил за Степанычем опер. — Чье решение?» — «Решение Бауманского райотдела народного образования…» — «А это?» — следователь взял в руки лист белой мелованой бумаги с каким–то гербом. «Это решение Коллегии Народного комиссариата внутренних дел на ходатайство Бауманского…» — «Да, да! — перебил опер, — аж за подписью самого товарища Фриновского?!» — «Фриновского», — повторил Степаныч.

«Славно!» — эхом — Губерман.

Он по–особому, остро и заинтересованно поглядел на старика. «Товарища Фриновского!.. Замечательно!» И начал мне нудно разъяснять мои права и обязанности свидетеля следственного, а затем судебного процесса. Я слушал его, а сам думал только о том, что теперь, сейчас увидал и услыхал: «Степаныч — мой опекун! Степаныч — мой опекун! Что же он мне ничего не говорил прежде? Ведь это такая радость, счастье такое, что у меня есть теперь человек, взявшийся быть чуть не моим родителем и защитником! А бабушка–то, бабушка — как счастлива будет она, узнав о поступке Степаныча!..» Я места себе не находил. Я, наверное, очень смешно выглядел со стороны. Волнение мое заметил следователь. Скорее всего, не поняв его причин, он успокоил меня и вернул в действительность. Дав расписаться сперва опекуну, а затем мне в том, что я знаю и предупрежден об ответственности за ложные показания, он поправил перед собой пачку чистых листов, расстегнул воротничок, сказал:

— Прошу, расскажите о месте, времени и обстоятельствах вашего знакомства с гражданином Майстренко Игнатом Степановичем. Пожалуйста.

— С Майстренко? Не знаю такого. С таким не знаком.

— Как же? Ведь это тот самый железнодорожник, который с вами ехал в поезде. Вспомните.

— Что ему вспоминать–то, — вмешался Степаныч. — Откуда ему знать этого человека? Он кто такой?

— В данном случае, бывший бригадир поезда…

— Откуда же внуку его знать? Он мальчику представился, что ли?

— Н-ну, нет, конечно, но таков порядок составления протокола. Нельзя же разговаривать о человеке, никому из сторон неизвестном?

— Вот вы и напишите, что «известный вам» Майстренко. Не ему же.

Губерман недовольно крутнулся, что–то записал. Спросил:

— Не помните время, когда состоялся разговор?

— Время не знаю: проснулся ночью — сильно бутылки и стаканы гремели и сильно орали мужики–соседи.

— Это почему же — «орали»?

— Пьяные были вповалку. Орали песни. Потом еще что–то.

Не знаю — сонный был, спать же мешали. Пили с самой Москвы. Как влезли в купе пьяные, так сразу за бутылки — ими весь стол заставленный… А что, натворили что–нибудь? Меня когда в Орше поднял проводник — на пересадку, эти вроде спали.

Только вонь одна, как в сортире на вокзале. И коврик облеван был. Противно… Бригадир свиньями их обругал.

— А проводник с ними пил?

— Проводник только разбудил меня. При мне в купе не заходил.

— Хорошо. Теперь расскажите о том, что вы слышали от бригадира поезда?

— Что слышал? Многое. Например, он рассказывал, как с семьей хорошо они живут. Что никогда так прежде не жили – богато и счастливо. И что все это сделал для них, железнодорожников, товарищ Сталин и товарищ Каганович, народный комиссар…

И я пересказал следователю весь монолог Майстренко.

Кроме, конечно, его сетований о прежних несчастьях.