Весной 46-го был демобилизован мой непосредственный начальник - дивизионный инженер по вооружению подполковник Тамара. Его подвела графа об образовании - "ЦПШ и 20 лет командирской учебы - именно учебы", а не учобы. А ЦПШ - абревиатура церковно-приходской школы. По нынешним временам, это 4 класса деревенской школы. Он вышел из простых оружейных мастеров. А достиг в своей профессии очень многого. Во время войны прекрасно справлялся со своими обязанностями - я многому у него научился. Особенно хорошо он знал стрелковое оружие, гораздо хуже понимал прицелы и совсем пасовал перед разными расчетами. Он, например, меня спрашивал: "ну объясни мне почему синус бывает и большой, и маленький?" Он совершенно не разбирался в таблицах стрельбы, особенно реактивными снарядами. Но зато великолепно умел ремонтировать и отлаживать любое стрелковое оружие, как никто другой в дивизии. И нас всех он этому научил - оно у нас во всех полках всегда было всегда исправным. Он был добрым и хорошим человеком, и мы с ним сдружились за годы войны. Любил попивать - впрочем кто тогда не любил попивать? Тем более, что спирта было - море разливанное.
Уехал от нас Иван Тимофеевич Тамара в свою Северскую землю и, как рассказывали, устроился механиком в МТС. Я же был назначен на его место, и он мне сдавал дела. Меня все поздравляли - место дивизионного инженера для капитана - более чем почетно тем более, что в соседнем полку нашей дивизии, полковым инженером был майор Алексеев, которого, как старшего по званию, и прочили на должность дивизионного инженера. Но начальство выбрало меня.
Странная была эта наша зима 45-46-го года. Все было непривычно - прежде всего безделие. Летом и осенью 45-го в Туношной мы осваивали новый бомбардировщик и новое незнакомое вооружение. Порой было даже разобраться не легко кое в чем новом, были полеты, были учебные стрельбы. Одним словом, была осмысленная работа, у каждого было дело. Конечно, это был уже не фронт. Исчезло постоянное напряжение, постоянные дежурства. Но дело оставалось. В Прибалтике же дела, осмысленного дела уже почти не было. Его приходилось выдумывать. Я постепенно начал понимать, что означает строевая служба в мирное время. Лев Толстой ее назвал узаконенным безделием. Я бы еще добавил непрерывным поиском и выдумыванием дела. Бензина больше не давали - он нужен был теперь для других дел. Поэтому полеты практически прекратились.
Все это имело множество пренеприятнейших следствий. Началось повальное пьянство, дебоши, пошла волна венерических заболеваний. К этому располагали и тогдашние латвийские нравы: женщины оказались поразительно доступными. Ничего подобного в России не было. Каждая пьянка превращалась в оргию. Дисциплина падала. Бесконечные ЧП и разбирательства личных дел.
Но бывали моменты, когда мы снова чувствовали себя настоящей кадровой частью. Я помню девятое мая 1946-го года. Праздновалась первая годовщина дня Победы. В Якобштате было решено провести гарнизонный парад. На параде я шел в составе сводного офицерского батальона нашей дивизии. Мы вяло, кое как, почти не в ногу прошли мимо начальства и уже покинули площадь. Вдруг кто-то запел - запел шуточную строевую песню, которую пели в те годы в авиационных военных учебных заведениях:
Давно уж знаем
Ходить как надо,
А все же ходим,
Как ходит стадо... и т.д.
Батальон подтянулся, шаг стал четким - любо дорого смотреть! Командир дивизии догнал на виллисе нашу колонну: "Что мерзавцы, пройти как следует перед трибунами не могли, а тут вдруг курсантскую жизнь вспомнили?" А в ответ, не сговариваясь в пару сотен молодых глоток, батальон гаркнул такое "УРА", что стало ясно - есть порох в пороховницах.
Свободное копирование
