Ах, джаз, джаз, любовь моя - мой триумф и моя Голгофа. Быть бы мне немного прозорливее, я, может быть, не волновался бы так.
Не волновался, если бы знал, что в "Советской культуре" всего несколько лет спустя я прочитаю такие строки: "Существует ли резкая граница между советской джазовой эстрадой и советской массовой песней? Нет. И лучший пример тому творческая практика оркестра Утесова... Оркестр Утесова вошел в музыкальную биографию миллионов советских людей". А вместо одного, негритянского, народного истока найдут сразу несколько: "...это искусство является не только негритянским... оно включает в себя элементы шотландской, французской, креольской, африканской, испанской народной музыки".
Конечно, не волновался бы, если бы знал, что в 1967 году о многострадальном джазе в приложении к "Известиям" "Неделе" будут писать так: "Серьезные музыканты давно отказались от пренебрежительного отношения к джазу и не раз восхищались ритмическими, мелодическими и особенно гармоническими "прозрениями" выдающихся импровизаторов... Это был замечательный фестиваль (имеется в виду посвященный пятидесятилетию Советской власти фестиваль джаза в Таллине. - Л. У.). Он был сопоставим с любым большим джазовым фестивалем в Европе и Америке, и это соответствовало тому факту, что сам наш джаз тоже полностью соизмерим с мировым уровнем. Не доморощенные подражатели, а сильные творческие индивидуальности выступали на помосте Спортхалл... "Мероприятие", ставшее событием мирового масштаба".
Но это будет сказано только через пятнадцать лет. А я не был провидцем - я переживал, мучился и старался отбиваться, защищать джаз, дело своей жизни. Я работал в разных "литературных жанрах".
Я писал эпиграммы, в которых делал вид, что сдался:
"Борцы за джаз! Я джаза меч
На берегах Невы держал.
Но я устал, хочу прилечь
И я борьбы не выдержал".
Я писал элегии, чтобы облегчить боль:
"Леса, луга, долины и поляны.
И через это все мой поезд мчится.
Гостиницы, вокзалы, рестораны
И не пора ли мне остановиться?
И не пора ли мне сказать: "довольно"?
Я слишком долго по дорогам мчался,
С людской несправедливостью встречался,
И было мне обидно, тяжко, больно
Под куполом родного небосвода.
Я песни пел - пел сердцем и желаньем,
Но почему ж любовь ко мне народа
Считается в культуре отставаньем?
Что дураку горячий сердца пламень?
Во мне он видит только тему спора.
И надоело мне всю жизнь держать экзамен
На звание высокое актера".
Я писал себе самоутешения:
"Судьба! Какой еще сюрприз преподнести мне хочешь?
Твои удары знаю я уже немало лет.
Их больше не боюсь. Напрасно ты хлопочешь.
К ним появился у меня иммунитет.
Когда-нибудь твоя сподвижница с косою
Придет, чтоб за тебя со мною рассчитаться,
Возьмет меня и уведет с собою.
И я уйду, но песнь должна остаться.
А те, кто нынче юн, те будут стариками.
И будут говорить и внукам и сынам:
"Он запевалой был и песни пел он с нами,
Те песни жить и строить помогали нам".
И я готов простить тебе твои удары.
Я в песне вижу нового зарю.
Так вот за те слова, что юным скажет старый,
Судьба, я от души тебя благодарю".
Свободное копирование
