6
В профессиональную работу режиссера с артистом я мало верю. Трудиться над такими образами, как Лир, значит жизнь прожить вместе, сблизиться так, чтобы предметы любви и ненависти стали общими.
Еще не успев поздороваться, каждый из приезжающих на пробу артистов заявляет:
— Короля нельзя играть, короля играют окружающие.
Я делаю вид, что услышал это впервые. Следует вторая мысль:
— Главное не играть.
Охотно соглашаюсь. Дальше говорится:
— И короны у него на голове не должно быть.
Ну, конечно же, не должно быть.
А что же должно быть? Какой же он, Лир?..
Отношения между режиссером и актером, — пишет Питер Брук, — танец. "Танец точная метафора: вальс режиссера, актера и текста" ("Empty Space").
Не только вальс, бывает и вступление к русской: артист, как красная девица, стоит на месте, лишь помахивая платочком, режиссер обхаживает его, упрашивая вступить в пляс. Случается, что на этом танец и заканчивается.
Самое трудное в работе с актером — убедить его прежде всего "закрыться на переучет". Какую бы роль ему ни предложили, он начинает со своей последней. Пробует приспособить то, что уже испробовано им с успехом, и к новому образу. Иногда это делается бессознательно.
Для Шекспира такой товар не годится.
Особенно трудно с киноартистами. Обычно их и приглашают еще раз сыграть так же, как они уже не раз играли. Их вдвигают в картину, как готовую деталь.
"Среди хрюканья и рева, нытья и декламации мужал и креп ее голос, родственный голосу Блока, — писал Осип Мандельштам о Вере Комиссаржевской. Театр жил и будет жить человеческим голосом" ("Египетская марка").
Утверждая именно это, силу естественной речи, поэт восклицал: "Лучше Петрушка, чем Кармен и Аида, чем свиное рыло декламации".
Кинорежиссеры, борясь за естественность, противопоставляют декламации и пафосу обыденность речи. Артисты бормочут перед микрофоном; слова при этом как бы выпариваются; русская речь становится похожей на эсперанто.
Так, действительно, иногда говорят в жизни.
Но у русского Шекспира (переводов Пастернака) иной звук голоса: естественность, прозаичность, даже нарочитая антипоэтичность некоторых мест — все это голос большого поэта, и ритм его дыхания всегда ощутим.
Звук — какое это сложное понятие. Взятый тон. Разве дело только в слышимом? ..
Что в ней рыдало? Что боролось?
Чего она ждала от нас?
писал Блок о Комиссаржевской.
Гоголь слышал странный звук струны, звенящей в тумане, им кончались "Записки сумасшедшего".
Блок повторил этот образ, но усилил, изменил характер звука:
Так звени стрелой в тумане,
Гневный стих и гневный вздох.
Лир может (и, видимо, должен) говорить негромко и, конечно же, совершенно естественно, но мысль и чувство должны звенеть стрелой в тумане.
Свободное копирование
