Снова улетая в Париж поздней осенью 1989 года, я ощущал некоторую неловкость — не прошло и двух месяцев с последней поездки. Разумом понимал: событие уже не из тех, которыми я грезил прежде, но ведь Париж, Париж… Я узнал об этой командировке за несколько дней до отъезда, музейное начальство было занято, и мне поручили подписать договор о выставке «Территория искусства». С консулом по каким-то случайным приемам я был знаком и договорился о визе в течение пяти минут, мне ее шлепнули даром, пока я беседовал с господином Ру (генконсулом) у него в кабинете: дипломат допытывался у меня, почему в Ленинграде не принято играть в вист…
Почти морозный день 26 ноября, бледное солнце сквозь облака, Париж был насторожен, или со мной происходило что-то. Мрачноватый, холодный и слишком дорогой (хотя и всего двухзвездочный) отель «Монпансье (Montpensiеr)» на улице Ришелье, у самой площади Пале-Руаяль. Мансардный косой потолок не веселил, а пугал, белые стены чудились больничными. Я вышел из гостиницы в душной тревоге. Быстро темнело, в стылом сизо-золотистом, пронизанном солнцем сумеречном тумане тускло светились молочно-серебряные круги рано зажженных фонарей у Французского театра, это было божественно и скорбно прекрасно, но амок не давал мне увидеть красоту этого наступающего вечера, хотя я понимал, что эта красота есть и что она безвозвратно уходит. Не помню, как оказался я на Левом берегу, в bureau de tabac на бульваре Сен-Мишель, съел торопливо и безрадостно «крок-мадам», запив его, как водится, пивом, скорее совершая обязательный ритуал, чем утоляя голод и жажду. «Париж становится окончательной реальностью», записал я, но едва ли верил в это.
Вечером сидел в грязноватой квартире какого-то галериста Алана (метро «Гарибальди»), где должен был встретиться с ленинградским молодым и милым, тоже начинающим галеристом. Тогда только начинался арт-бизнес, меня приглашали на консультации бесчисленные искатели успеха на новом поприще. Странный и мрачный Алан неохотно кормил меня холодным консервированным лососем советского производства, говорить нам было не о чем. Потом пришел мой молодой компатриот, и меня повлекли на другой конец Парижа, в чудовищную гостиницу-клоповник, где обитал некий русский художник. Там началось уже вполне советское толковище, и я решил, что пора завершать мою деятельность арт-консультанта.
Париж был неприветлив, в гостинице я всю ночь мерз, даже лежа одетым под одеялом, и утром сбежал к Гарри Файфу в мастерскую.
Такой жизни в Париже я еще не знал. В мастерской моего доброго приятеля, которому, в общем-то, было не до меня, я ночевал на нарах, в спальном мешке, по очереди с помощником Гарри, начинающим зодчим. По утрам ехал на пригородном, по сути дела, автобусе из Нуази-Ле-Сек до Пор-де-Лила, потом в метро, уныло сидел в Институте Хюльтена, темными, почти морозными вечерами возвращался туда же, к Пор-де-Лила, вспоминал известный фильм Рене Клера «Porte des Lilas» (у нас он назывался «На окраине Парижа») с Пьером Брассёром и Жоржем Брассансом, ужинал в дешевом кафе сосисками с пивом, утешая себя игрой в кино-литературную парижскую жизнь, и, добравшись до мастерской, залезал к себе на нары.
Рано загорались желтые фонари, и был прекрасен белый зимний налет на пыльно-сером Париже. Еще висели столь любимые французами афиши о появлении божоле нового урожая («Le beaujolais nouveau est arrivé!»), и уже мелькали в витринах движущиеся гномы и феи волшебными предвестниками близящегося Рождества. Я много думал о запутанной России, о моей будущей жизни в ней, в кафе у башни Сен-Жак хозяин все заводил «Битлз» «Is there anybody going to listen to my story…», а рядом на площади вертелась, мигая лампочками, карусель…
«Страшно хочется домой, в эту замордованную страну, где мне так скоро станет плохо, но где все — не чужое, хотя я всему — чужой».
«И как я мог здесь когда-то прожить два месяца?»
А в Нуази-Ле-Сек, заходя в тамошний супермаркет, привычно поражаясь изобилию, я мысленно намечал, что необходимо и возможно привезти с собою в пустые ленинградские шкафы, — еда в России исчезала.
Свободное копирование
