Близилась огромная международная выставка по культуре Просвещения, мне сказали, что я поеду во Францию. Я оформлялся, сходил в райком, ответил на вопросы, раздобыл очередную блатную справку о здоровье. Но — «не сочли». Это называлось — «не успели оформить документы». Знающие люди потом рассказывали, что «инстанции» меня пропустили, но в обкомовской выездной комиссии меня считали «скрытым евреем» и придержали. Возможно, все это вранье, но и обыденная мелкая мифология времени кажется мне сейчас важной для понимания нравов.
Именно эти мелочи, уходя, лишают нас понимания того, как мы жили. Кто помнит эти убогие аксессуары повседневности, существовавшие, кажется, только в позднесоветское время? Неуклонное подорожание всего и столь же неуклонный рост дефицита. Дорожали еда, вещи, транспорт, помалу, но неуклонно, а о повышении зарплат никто не думал (только в музеях ее все же повысили, почти уровняв жалованья музейного и вузовского «остепененного» сотрудника). Моя матушка, безвозвратно потерявшая какие-то документы о трудовом стаже, получала половинную пенсию — двадцать два рубля. Коробка известных таблеток но-шпа стоила четыре рубля двадцать копеек. Это — к слову, по поводу сказок о сладкой жизни при коммунистах.
Кто помнит теперь эту страшную рыбу, за которой давились в очередях, — минтай, ледяная, хек, капитан, пустые мясные прилавки с серыми огрызками, это мутное молоко в вечно рвущихся пакетах, злобные очереди за гнилыми овощами, ходынку у лотков с зелеными бананами, случавшимися так редко («Мне в больницу, мне для ребенка!»), драки — в полном смысле слова. И такие же — за туалетной бумагой, ставшей престижным дефицитом, родившей страшный анекдот о старушке, сдававшей эту самую бумагу в химчистку. Страну десятилетиями приучали пользоваться газетой, но тут дело было, разумеется, не в гигиене, а в великом победительном понятии — «достал!!!». А походы по магазинам в конце месяца и особенно квартала, когда что-то могли «выбросить». А выбрасывали все реже и реже. Но к каждому празднику исправно публиковались в газетах «Призывы ЦК КПСС»: «Работники советской торговли, повышайте культуру обслуживания, боритесь за расширение ассортимента! Все на благо трудящихся!» — и тому подобный нечистый вздор.
Зато в пору правления Андропова людей днем в рабочее время задерживали в кино, требовали документы и объяснений: почему не на рабочем месте. Иногда начинала тлеть вялая борьба за искоренение зла — арестовали, судили и расстреляли (в каких цивилизованных странах могли казнить за кражу!) директора Елисеевского магазина в Москве, уволенный в отставку министр внутренних дел Щелоков, о мздоимстве, некомпетентности и самоуправстве которого знали давно и все, застрелился. Но все это «бросание бояр на копья» вязло в духоте полицейского режима, привычном страхе и покорности. И в полной спутанности понятий. «Спекулянты» внушали брезгливость, хотя мало кто не пользовался их услугами. Никто не удивлялся, когда частников, подвозивших за деньги пассажиров, преследовала милиция, инкриминируя им «использование частного автотранспорта в целях личного обогащения». Вдуматься только — «личное обогащение», даже стремление к нему было преступно. С точки зрения властей и обывателей, владелец «москвича», честно заработавший (именно заработавший) за вечер червонец, был таким же уголовником, как проворовавшийся министр-взяточник.
Сгущался не просто страх и даже не нужда — к чему мы только не привыкли. Все более мы погружались в беспросветный абсурдизм, выхода из которого просто переставали ждать. Настолько, что уже не доверяли ничему. Нередко обалдевшие от слушания «голосов» люди сообщали шепотом новости, о которых рассказывали и по отечественному телевидению! Я часто думал, что и многие адюльтеры, случавшиеся в тогдашней жизни, взрастали от тоски и душевной неприкаянности, а вовсе не от любви, страстей или легкомыслия. Просто иной радости, иного утешения не было. И ощущение греха (кому-то оно было свойственно, кому-то — нет) было сродни диссидентству, в адюльтере мнилось нечто «заграничное», величаво-порочное, в нем был протест, как в слушанье запретных пластинок.
Как было стыдно и страшно, когда американские астронавты оказались на краю гибели, могли навсегда сгинуть во вселенной. Я сидел у приемника, весь мир говорил только о них, их имена мелькали и в вовсе неведомых языках — тайском, японском. А наше радио бубнило о битве за урожай, о том, как наш народ «еще теснее сплачивается вокруг партии и правительства», и сообщило о благополучном приводнении лишь после «спортивных известий». Это случилось еще при Брежневе. Но при Андропове (1 сентября 1983 года) наш истребитель сбил южнокорейский «боинг», погибло почти триста человек, военные и штатские начальники постыдно врали, мы возмущенно хлопали глазами.
А потом был Черненко, несчастный, умирающий, успевший, однако, расправиться с Юрием Любимовым и восстановить в партии Молотова. Полумертвого генсека показали перед самой смертью по телевизору — он «голосовал на выборах» (съемки происходили в специально декорированной больничной палате). Мутными глазами глядя мимо камеры, он поднял дрожащую руку и глухо выкрикнул: «Хорошо!..»
Десятого марта он умер. На следующий день генсеком избрали Горбачева.
Свободное копирование
