В нашей надменной читательской среде Трифонов не был вполне признан — не сидел, практически все публиковалось. Это лишь в прошлом мы различаем судьбу и талант: гражданская доблесть Чернышевского только в советской школе возвеличивала его литературные достоинства, а дипломата Тютчева по нынешним меркам должны были бы причислить к конформистам — лукавый царедворец. Своего рода «синдром Чернышевского»: нынче писатель нерепрессированный почти подозрителен, как прежде — побывавший «на временно оккупированной территории». О Трифонове уважительно и серьезно писали лучшие критики, его книги расхватывались. Но нам не хватило широты, чтобы понять высоту его творческой свободы. От правых и левых. Качество оценили, масштаб — вряд ли.
Как легко и как многих, в их числе и ныне здравствующих, называют у нас «классиками». Про Трифонова я такого не слышал. А кто, как не он, оставивший энциклопедию нашего страха, памяти, надежд!
Еще Нагибин в своем раздраженном «Дневнике» написал: «Все, кого я не читаю, — Трифоновы разного калибра. Грекова — Трифонов (наилучший), Маканин — Трифонов, Щербакова — Трифонов, Амлинский — Трифонов, и мой друг Карелин — Трифонов».
Но странно — после отмены цензуры его публиковали еще меньше, чем прежде. Или не хочется вспоминать собственную вялость, неизжитые укоры совести, вялую привычку не поступать, а объяснять поступки, а скорее отсутствие их, вечно оправдывать себя и, главное, видеть: и в наступившей свободе мы остаемся рабами? Или в трескотне отечественного и не отечественного квазипостмодернизма нас пугает, говоря словами Пастернака, «неслыханная простота» («Она всего нужнее людям, но сложное понятней им»)? Порой даже кажется: он писал в рамках традиции, чтобы не отвлекать читателя собственной смелостью.
О Трифонове написано много, в том числе и прекрасными критиками, публиковались и книги о нем. И у нас, и за границей.
И все же — мало. Очень мало.
Именно поэтому и я пишу на этих страницах о нем, рискуя нарушить жанр моей книги. Но я ведь, говоря словами писателя, был его «соседом во времени». И остался влюбленным читателем. А время, опять же говоря словами Юрия Трифонова, «всех ставит рядом: больших, маленьких, посредственных, ничтожных, всех, всех, всех». И я не устаю повторять его слова:
«Неужели никто, никто, никто не может понять, что так нельзя?»
Свободное копирование
