Я с мальчишеским упрямством не торопил события. Не знаю, устыдило ли кого-нибудь мое горделивое молчание, скорее оно просто всем надоело, и через два (!) года мне все же дали защититься. Этому предшествовало унизительное заседание кафедры, где все меня единодушно бранили, даже упрекнули, что я не работал в английских архивах. Это звучало вдвойне нелепо, поскольку, во-первых, кто бы меня туда пустил (простите, выпустил), а во-вторых, о Хогарте, как и о большинстве известных западных художников, все документы давно опубликованы. Готов я был ко всему и держался стойко, быть может единственный раз в жизни решившись плевать на тех, кто хочет меня слопать. И преуспел. Не миновало и года после этого заседания, и защита произошла.
За месяц до защиты у меня начались неприятности с сердцем, я три недели лежал, и мой доктор, сидя во время защиты рядом со мной, был бледнее меня. Я уже и не волновался. Никто не выступил против, все меня хвалили, но из одиннадцати «шаров» три были «черными».
На следующий день один мой старший коллега, прежде едва отвечавший на мои поклоны, поздравил меня почти униженно. Против ожидания, вместо злорадной радости я испытал тошноту. Много позже понял: хама можно одернуть, перед заискивающим льстецом человек беззащитен. И если истина познается на государственной службе, то в нашей «ученой» жизни еще и при защитах диссертаций. Найти трех оппонентов-докторов, чтобы они не ненавидели друг друга, учреждение, готовое написать «отзыв ведущей организации», упрашивать знакомых и незнакомых принять участие в «свободной дискуссии», отыскать типографию, в которой можно напечатать реферат, заполнить множество бессмысленных бумаг, пережить процедуру защиты, потом почти год ждать решения ВАК — больше трех лет жизни. О них я не жалею. Я удовлетворил тщеславие, нацепил на эполеты звездочку, получил возможность, по словам мудреца, «презирать почести, имея их», стал защищеннее в социальном смысле, приобрел некие права в нашем мирке и, следовательно, средства помогать одним и препятствовать другим, согласно своим представлениям о приличии и неприличии; доказал себе, что могу не только писать книжки, но и защитить себя в служебно-этических конфликтах. Все это, наверное, достаточно мелко, немало прекрасных профессионалов обходились и обходятся без высокой степени, но я и нынче вспоминаю эту историю как победу. Теперь можно было писать, не думая об эполетах. Единственное, в чем мне не помогла степень, — в делах материальных. Я не служил и не получал жалованья, которое у докторов было тогда значительно выше, чем у простых смертных.
Свободное копирование
