Михаил Герман

Воспоминания о XX веке. Книга вторая. Незавершенное время. Imparfait

Wer spricht von Siegen? Überstehn ist alles.

Rainer Maria Rilke[1]

Самодовольные годы. 1963–1971

Мы вылеплены Божьею рукою

Для долгих странствий, не для косной лени…

Герман Гессе (перевод стихотворения «Ступени» из романа Гессе «Игра в бисер» Сергея Аверинцева)

Вопреки тому, что происходило вокруг, шестидесятые начинались для меня благополучно.

В 1963 году у меня появилось новое свидетельство растущего благосостояния — пишущая машинка «Колибри». Плоская, как книжка, она пахла металлом, типографией — краской от свежей ленты, упоительной сверхсовременной синтетикой, копиркой. И шикарно отливала матовым зеленовато-стальным блеском — официально в паспорте ее цвет назывался «серебряная рыба».

На фанерном письменном столе она выглядела царственно.

Стоила машинка недорого (относительно, конечно) — сто пятьдесят рублей, но, как и большинство нужных и хороших вещей, была дефицитом, ее пришлось покупать в Москве. «Колибри» с русским шрифтом до прилавка не доходили. Русские литеры поставили кустарным способом, не чета заводским — хроменькие, вполне советские. На этой машинке проработал я тридцать лет, пока не появился компьютер, и была она в полном здравии, когда я расстался с нею.

Я писал новую книгу для «Жизни замечательных людей» — о Жаке-Луи Давиде. «Молодая гвардия» согласилась как-то по инерции на мое новое и очень настойчивое предложение.

Отлично писался «Давид»! Машинка вносила в этот процесс порочное самодовольство: я ударял по ее темно-зеленым, литым по форме пальцев клавишам — и на бумаге появлялись ровные печатные строчки. Текст сразу начинал казаться настоящим, словно бы уже готовым, книжным. Сомнения меня не томили, я был уверен, что знаю, как  надо писать, и отлично умею это делать. Опасный гипноз авторского молодого самодовольства, когда все, что пишешь, очень нравится, а прочитанное у других мгновенно и невинно превращается в не вполне переваренную, но очень полезную для создания собственного стиля пищу. Целые пласты интонаций, оборотов в лишь несколько адаптированном виде врывались на мои страницы (без злого умысла, по легкомыслию), создавая почти профессиональные куски не без некоторого даже блеска вторичного и стилизованного текста.

Не хочу сказать, что «Давид» мой совсем уж плох, — я многому научился.

Но есть в тексте книги некая сытость, самодовольство. Хотя я писал с увлечением, прочел целую библиотеку по истории Французской революции, расписал ее события день за днем, воссоздал, как мне казалось, сочные панорамы Парижа — от времени Людовика XV до Империи и Реставрации, знал все до тонкости про костюмы, мебель, обычаи, манеры. Тем более конец восемнадцатого века куда ближе, чем Домье, к мушкетерам: плащи, камзолы, кружева, и еще Италия — Монте-Кристо, Рим, Корсо…