Двадцать первого июня 1957-го я защитил дипломную работу. Стал человеком с «высшим образованием»; ощущение, кстати сказать, приятное. «Красных дипломов» тогда не было, «корочки» оставались синими, но внутри с красной надписью: «Диплом с отличием». На студенческом жаргоне — «диплом с кровью». Впрочем, такой диплом получили почти все. Я навсегда перестал быть студентом.
Панорама дворцовой жизни становилась все занимательнее.
Главный хранитель — Анатолий Михайлович Кучумов — сам впервые провел меня по экспозиции. Дворец только начинали восстанавливать, ни один парадный зал готов не был, и зрителям показывали мебель и утварь — несметное богатство, хранившееся в Гатчине и Павловске до войны, — в бывших служебных помещениях. На этой выставке прочитывалась история дворца, каковую мы, экскурсоводы, и должны были излагать посетителям. Анатолий Михайлович — ему было тогда сорок пять (они с Анной Ивановной Зеленовой почти ровесники), — одетый бедно и некрасиво, показался мне простоватым, да и говорил он отнюдь не изысканно. На мой простодушный вопрос, не в университете ли он окончил курс, я получил уклончивый ответ о «другом учебном заведении». Оказалось, Анатолий Михайлович не имел вообще высшего образования, что ставило его в нелепое и весьма уязвимое положение в музее, где высшее образование имели почти все. Но кто из этих «всех» обладал его познаниями! Поистине «конессёр» (connaisseur), блистательный знаток, помнивший все о Павловске и всех других дворцах и музеях. После войны в Германии отыскивал увезенные из наших дворцов вещи, он ничего не забыл, все узнавал «в лицо», обладал божественным «музейным глазом». И той угрюмой преданностью красивым старым вещам, что нередко отличает людей, узко, но глубоко знающих предмет и не имеющих решительно никаких других пристрастий. К тому же он, как говорили, затаенно — мягко говоря — недолюбливал Анну Ивановну. Хотя легенды, напротив, утверждали, что между ними была нежная дружба. Возможно, было все перемешано — и многолетнее раздражение, и зависимость друг от друга, и даже уважение, и понимание необходимости совместной работы.
Я еще не догадывался, что в подобных учреждениях (хотя у меня уже был опыт эрмитажной практики) первые дни службы — процесс искуса и вербовки, что каждый сотрудник тянет нового на свою сторону, что тех, кто нравится начальству, терпеть не могут, но с ними заигрывают. А я всем верил, старался, как всегда, всем понравиться и всех, как всегда, естественно, раздражал. Уже потом мне доложили, что наша директриса сладко рассказывала: «У нас теперь служит сыник (!) писателя Юрия Германа». Меня, конечно, прозвали «сыник папика». Старые и стареющие желчные музейные дамы смотрели на меня с тусклой ненавистью, обращались относительно вежливо. Они знали много (за исключением совершенно невежественной главной партийной дамы, заведовавшей парком, — «завдубами», как неосторожно и прямолинейно сострил как-то я), но только о своем, и мою скороспелую светскую ученость, желание во всем видеть «ассоциативные связи», умение «говорить красиво» принимали с понятным раздражением. К тому же — любимчик, не вылезаю из кабинета. А я и в гости к Анне Ивановне хаживал, в ее квартиру, устроенную прямо в музее, подчеркнуто «интеллигентную», разумно скромную, со множеством нарочито и взволнованно разбросанных книг и журналов, число и серьезность которых постоянно и наглядно демонстрировались. Она жила со старушкой-мамой Анной Тимофеевной, но таинственным образом и постоянно упоминала о своем непростом и романтическом прошлом.
Оказывается, «телятник» Анны Ивановны, ее лицеприятное внимание к новеньким давно уже стали притчей во языцех, а я ничего не понял. Увы, лишь много лет спустя прочел я письмо Пушкина брату:
«Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет.
Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.
Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать; люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.
Никогда не принимай одолжений. Одолжение, чаще всего — предательство. — Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает».
Конечно, надо было быть Пушкиным, чтобы написать такое в двадцать три года! Но чтобы не понять совсем ничего, как я, надо было обладать моим тупым идеализмом.
Свободное копирование
