Я был обласкан. Нашлось место, кажется, «сотрудника клуба» (в ту пору множество людей, повинуясь прокрустову ложу штатного расписания, формально занимали одну должность, а работали на другой), нашлось и полставки, поскольку я поступал на работу, еще оставаясь студентом. Обещали комнатку на лето. Обещали написать письмо в комиссию по распределению. Я вернулся домой потрясенный и счастливый. Какое бы мелкое коварство ни примешивалось тогда к приветливости Анны Ивановны, в ту пору она меня спасла, и по сей день я ей благодарен. У нее был вкус к эффектной благотворительности. А это порой приносит много объективной пользы людям, порой и счастливо меняет их судьбы. Бог знает как сложилась бы моя судьба, не поддержи меня тогда эта надменная, хитрая, умная, добрая и злая дама.
Анна Ивановна Зеленова имела репутацию легендарную. Она рассказывала (и это многие подтверждали), что спасла массу экспонатов музея, буквально на себе выносила их из-под огня, когда наступали немцы, что она настоящая героиня. Недруги ее старались доказать нечто совершенно противоположное. Истины не знает, надо полагать, никто, я еще менее, чем другие. Но готов поверить в любой вариант. Думаю, Анна Ивановна была способна и на возвышенные, действительно геройские, и на вполне низменные поступки.
А в те дни начала лета 1957 года я переживал период восторженного уважения. Эта дама явилась мне, как Артур Грэй гриновской Ассоли, в отблесках алых парусов понимания и доброты.
Я жаждал поступить на службу — чем скорей, тем лучше. Мне действительно выдали бумагу-запрос для комиссии по распределению, очередной низкий страх свалился с души моей. Поскольку никому юные искусствоведы нужны не были и нас просто запугивали для порядка, письма оказалось достаточным, чтобы меня официально «направили на работу в Павловский дворец-музей». Карьера налаживалась. Я начал работать, еще не защитив диплом. Зарплата моя составляла триста шестьдесят рублей в месяц — ровно столько же, сколько повышенная стипендия пятикурсника.
Моя первая государственная служба началась в конце мая, а уже второго июня я вел экскурсию. До диплома оставался еще целый месяц.
Но это уже другая история.
А чуть ли не в первую свою поездку в Павловск я зашел в тамошний книжный магазин — за городом, случалось, можно было купить книжку, в Ленинграде расходившуюся из-под прилавка.
Я увидел изданную в серии «Зарубежный роман ХХ века» книжку совершенно неизвестного мне французского автора и тотчас же купил ее — тогда все переводные книжки покупались без размышлений. В электричке ее раскрыл, оказалось — что-то про пилотов почтовых самолетов.
Но странная проза, тяжелые и поблескивающие, как ртуть, слова, невиданная свобода мысли и ассоциаций, мужественная мудрость и благородная простота и еще «дос-пассосовская» зримость деталей — все это обрушилось на меня, я понял, что случилось событие. Еще раз посмотрел на обложку: Антуан де Сент-Экзюпери. Да, имя вовсе незнакомое.
Что-то начинало меняться в жизни. Вольное дыхание вольной литературы ощущалось рядом. Это было важнее, чем перемены в политике, перемены внутри меня. Мы начинали жить в большом мире и ощущать себя его частью. Кто мог тогда предположить, какова будет цена этому познанию.
Свободное копирование
