Осень пятьдесят шестого. События сгущались, время становилось вязким, стремительным и медленным одновременно. Уже не просто заграничные корабли приходили в Неву. Приезжали иностранные делегации. Близился Московский фестиваль молодежи и студентов. Устраивались какие-то «английские» и «французские» вечера.
Однажды и я был допущен на встречу с некими египтянами. Я уже довольно сносно (по тем временам) лопотал по-английски.
О чем-то я с ними разговорился. И еще совсем юная, но близкая по своей профессии проверенного переводчика к подножию опасной власти дама, дама, с которой я почти флиртовал, вдруг сделала мне замечание. Лицо ее при этом решительно изменилось, оно перестало быть женским, сделалось бесполо-опасным, глаза словно бы повернулись внутрь, и тот самый, забытый уже (казалось!) страх сковал меня, я мгновенно превратился в тварь дрожащую. Я сказал иностранцу что-то не так, как надо! Кого я испугался, чего? Маленькой функционерки, доноса, но испугался, как боится животное, — душный ледяной ужас окатил меня.
Все же я отважно (как мне казалось) сказал египтянину (которому это было малоинтересно), что мы-де недавно совершили много ошибок. И снова испугался. Как странны были эти разговоры с иностранцами, как опасны… Тем не менее люди начинали увлекаться вольнолюбием — к этому быстро привыкаешь.
Свободное копирование
