Из числа лиц, извещавших нас в это лето, самым замечательным был упомянутый выше агалар Тоштамур, зажиточный Александропольский татарин, прапорщик милиции и вместе с тем знаменитый разбойник. Может быть, он сам лично и не разбойничал, но во всяком случае, по репутации, за ним незыблемо установившейся, считался весьма влиятельным лицом в разбойничьей сфере, что однако нисколько не стесняло его свободы и не мешало его хорошим отношениям с властями. Вероятно прямых улик не открывалось, а дело мастера боялось. Познакомившись с моим сыном и зятем на охоте в Ворчале, он прибыл сюда с целым своим кочевьем, водворившимся неподалеку от Гергер, в красивой долине, с целью отдать им визит. К тому же он был большим приятелем с нашим мирзой Абдаллой, честным и строгим мусульманином. Ага Тоштамур устроил для нас увеселительное празднество в кочевье, очень занимательное и забавное, особенно для моих внуков, но окончившееся для нас весьма неблагополучно, вследствие несчастного случая с моим сыном. Мы отправились туда с утра всей семьей, с Воропаевыми, батарейными офицерами, большой компанией, и провели там целый день до позднего вечера.
Тоштамур хотел отличиться и задать пир на славу: навез с собою или выписал всяких местных татарских музыкантов, скоморохов, канатных плясунов, фокусников, акробатов, которые целый день представляли перед нами всяческие фарсы и штуки, под аккомпанемент неумолкавшей зурны, бубнов и дикого для непривычных ушей азиатского пения. Обедали в кибитках на разостланных коврах. Угощение, конечно, туземное, преизобиловало бараниной во всевозможных видах, а также сластями и конфектами, по обычаю восточных кондитерских, на бараньем жире. День прошел для нас шумно и оригинально.
На возвратном пути, уже в поздние сумерки, мы ехали на линейках, а часть публики верхом, в том числе и сын мой Ростислав. Лошадь его, испугавшись чего-то, понесла; дорога шла косогором по склону горы, скопанной по окраине прилегающей к дороге; стараясь остановить лошадь, сын мой круто повернул ее в гору, рыхлая земля осунулась под ее ногами, и лошадь со всего размаха повалилась на землю боком. Седло было азиатское, с широкими медными стременами: при падении, левая нога Ростислава проскользнула внутрь стремени и, придавленная всею тяжестью лошади, была ужасно изранена острым краем стремени, глубоко вонзившимся в тело и содравшим кожу, более чем на четверть, ниже колена. С большим усилием он выдернул ногу из-под лошади, пытался встать, но не мог, и трава около него мгновенно обагрилась кровью, ручьем текшею из раны. Все это произошло на наших глазах. Можно себе представить, как мы были перепуганы и каково нам было смотреть на это.
Спутники сына моего, подоспев к нему, подняли его, кое-как перевязали рану и, усадив с нами на линейку, привезли домой. Доктор нашел рану очень опасной, а чрез несколько дней объявил о необходимости отнять ногу из опасения антонова огня; но сын мой, по счастью, не согласился на операцию, предпочитая лучше умереть, нежели лишиться ноги. Не доверяя медицинскому искусству доктора, он решительно устранил его от себя и начал лечиться у фельдшера, казавшегося ему благонадежнее. К великой нашей радости, эта сильно тревожившая нас мера оказалась вполне удачной, и хотя Ростислав пролежал в постели почти шесть недель, но, слава Господу, рана совершенно закрылась, нога окрепла, и здоровье его восстановилось по прежнему.
Свободное копирование
