Впечатления от этих дней я тогда же описал в стихах, которые таким печатным органам, как «Знамя», где я состою в редакционном совете, не показались своевременными:
Хасбулатов Лукьянову звонил о штурме
Белого Дома. Я сидел у того в кабинете
На второй день путча в Кремле, и тюрьмы
Гадали, кто попадет в них: те или эти.
В Александровском саду солдаты цепью
Рассыпались. Мимо них прошли депутаты,
Чтобы военному великолепью
В центре города помешать попытаться.
Кремль был пустынен, как после взрыва
Нейтронной бомбы. Не слышно ни звука.
Соборы свидетельствуют молчаливо.
Вглядываясь — дальнозорко или близоруко?..
Знаете, соборы, что ближе к рассвету
Патриарх помолится: пусть не будет братоубийства.
Но кто услышит молитву эту
Самой бессонной ночью российской?
Лукьянов Хасбулатову: «Мне сказал Язов,
Что штурма не будет». Но все это — враки,
И в Белом Доме не хватало противогазов
На случай химической их атаки:
Применили бы черемуху, а на крышу
Высадили бы десант воздушный...
Трехцветный флаг поднимайте выше!
Нас не пересилят, нас не удушат.
Мы говорили с балкона Белого Дома,
И, словно на дне рождения, друзья были с нами тоже.
Русская история начинала выглядеть по-другому,
Об этом позаботились лучшие из молодежи,
С утра девятнадцатого строившие баррикады
Не по приказу, а потому, что — дальше не пустим!
Не будет отката, не испугают бригады
Кагэбэшников, и перед устьем
Свободы, впадающей в Москва-реку, мы остановим
Танки, бронетранспортеры и группу «Альфа».
На асфальт прольется кровь, и над изголовьем
Погибших — неказистые цветы: ромашки да мальвы.
А зимой, говорят, будет голод,
Иностранная помощь, карточки, подорожанье.
Но тюрьмы шатаются, но лед расколот.
Мы — граждане России, а не каторжане.
Когда путч провалился, я продолжал ежедневно, как и в предыдущие дни, участвовать в собраниях нашей группы депутатов, оказавшейся действенной в трудные дни. Я приготовил для обсуждения проект декрета о свободе от страха. В нем речь шла о роспуске КГБ и мерах по обеспечению истинных свобод. Я показывал текст депутатам, считавшимся либеральными или демократическими. Часть из них отказалась всерьез о нем говорить, называя его нереальным или наивным. Единственный человек, прямо выхвативший у меня мой проект и сказавший, что он думал о чем-то похожем, был Бакатин, только что назначенный министром этого заведения и собиравшийся сильно его сократить. Я его увидел в приемной Горбачева, куда меня попросили приехать в воскресенье через три дня после его возвращения из Фороса. Горбачев то ли в самом деле был в полувменяемом состоянии, то ли прикидывался: поговорить с ним не удалось. А с Бакатиным мы толковали долго. Мы коснулись и убийства отца Александра Меня, которого я близко знал (последний раз он заезжал ко мне на работу в Библиотеку иностранной литературы всего за несколько дней до своей гибели, мы обсуждали с ним ситуацию в стране, он сказал мне: «Горбачев выскочил на ходу из поезда, который идет под откос», он имел в виду партию, но теперь его слова можно понимать и расширительно). Я спросил Бакатина, не мог ли кто-нибудь в тогда им возглавлявшемся министерстве на уровне заведующих отделами быть замешанным в убийстве. Он ответил: «На этом уровне — нет, а вот на самом высоком уровне...» Я после этого написал повторный депутатский запрос двум министерствам о ходе расследования. Его подписало и еще несколько депутатов, среди них Попов и Аверинцев. Нам ответил какой-то чиновник длинно и невнятно, поразило меня в его ответе то, что «из-за применения недозволенных мер при ведении следствия» (это уже в наше-то время!) какие-то невиновные в убийстве люди дали ложные показания о том, что они в нем замешаны. Кому это было нужно и почему совсем недавно мы узнали, что следствие по делу отца Александра Меня прекращено? Я теряюсь в догадках, в любом случае неблагоприятных по отношению к тем министерствам и государственным деятелям, которые отвечали за это следствие или обещали следить за его ходом.
Свободное копирование
