До Сызрани мы доехали благополучно и там тоже без всяких затруднений сели на пароход. И вскоре причалили к пристани "Поволжье", где находилась деревня матери Марии. Деревня эта находилась недалеко от Волги, кажется, даже вдоль реки. Раскинулась она широко, привольно. Домики стояли далеко друг от друга, разделенные большими, преимущественно вишневыми, садами. Были они чистенькими, беленькими, и домик матери Марии тоже был маленький, чистенький и беленький. Большой двор с просторным сараем и с всякими домашними пристройками. Все это было как-то очень добротно и привольно, дышалось очень хорошо. Понравилось мне там. Я сразу побежала к реке, чтобы поплавать, покупаться — я же так любила воду! И почувствовала себя очень хорошо.
Предполагалось, что я проживу там около недели. За это время мать Мария должна была наладить связь со старцами. Очевидно, и наша матушка рассчитывала получить какие-нибудь письменные указания от них.
Соседи, узнав о приезде матери Марии, сбежались к ней, спрашивали, что и как. Мать Мария пользовалась большим уважением и доверием. К ней часто приезжали и приходили люди, чтобы вместе помолиться, посоветоваться, рассказать о своих радостях и горестях. Тем более, что в округе церкви не было: все было закрыто, все разрушено на много километров. Этот маленький домик был духовным центром, куда собирались люди со всеми своими нуждами и вместе молились. Население там было преимущественно — мордва.
Через день или два в деревне случилось печальное происшествие. Вдруг с громким плачем в домик прибежали несколько женщин и со слезами рассказали, что в их семье за что-то арестовали молодого хозяина, за какие-то неполадки в их колхозе. В то время попасть под арест означало полную неизвестность: вернешься ли ты когда-нибудь или не вернешься. И конечно, это было ужасное горе и ужасный страх. И женщины бросились за молитвенной помощью к матери Марии. Перебивая друг друга, они рассказывали подробности этого неожиданного и несправедливого ареста и требовали, чтобы тут же, моментально, все встали и молились, чтобы его выпустили. Они кричали: "Акахвист! Акахвист!", то есть "акафист". Больше ничего они, собственно, и не знали и требовали, чтобы мы все время читали вслух акафисты. Мы по очереди читали весь день и всю ночь, совершенно обалдели от усталости и охрипли. Но как только мы замолкали, кто-нибудь из женщин, которые истово молились, но временами задремывали при этом, очнувшись, опять кричали: "Акахвист! Акахвист!"
Каково же было наше изумление, когда утром прибежали и сказали: "Можно больше не молиться — он уже дома! Его выпустили!" Радость, конечно, была необыкновенной, а наше удивление, мое в особенности, тоже. Подумать только выпустили! Но не от того, что мы читали, совершенно даже не понимая, что читаем, а может — и от того. Кто знает" Вероятней всего от того, что они верили вполне, по-настоящему, что молитва в этом доме может все, что она даже сильнее всякой власти.
Дня через три-четыре мать Мария сказала, что в эту ночь она должна быть одна, и отослала нас с Маней спать в сарай. Мы там очень удобно и уютно устроились на сене, и Маня сказала, что в эту ночь должны прийти старцы. Я заснула с таким чувством, что в эту ночь произойдут странные и чудесные вещи.
На следующее утро я шла в дом с большим интересом, думая о том, что будут письма для нашей матушки, какие-нибудь новости. Но когда мы вошли, то увидели, что в комнате как-то особенно пусто: какие-то клочки бумаги на столе и непривычный беспорядок, а мать Мария сидит, покачиваясь, вся в слезах, тихо причитает и плачет. Наконец, из ее причитаний и слез мы узнали, что она не видела старцев — они оставили ей записку, что уходят навсегда и больше сюда не придут. Мать Мария была совершенно неутешна; она повторяла: "Они нарочно послали меня в Москву" Они знали, что уйдут" Чтобы не было ни тяжелых расставаний, ни уговоров с моей стороны, ни отчаяния" Они решили сделать это, когда меня не будет, и потому послали меня в Москву, в Загорск""
Мать Марию посещали не только соседи, приходили к ней и издалека. Чаще других к ней приходила Мария Баранова. Мария Баранова была приятной внешности: молодая, миловидная, одета очень чистенько, совсем по-городскому. Взгляд внимательный, серьезный и часто очень грустный. Но ее поведение, ее поступки поражали своей нелепостью. Она нарочито вела себя как-то неловко: задевала, опрокидывала, например, кувшин с молоком или что-нибудь разбивала. Ну, конечно, наша Маня (послушница матери Марии) сердилась на нее. И когда она сердилась, Маня Баранова как-то обиженно оправдывалась: "И чего сердиться? И что я такое сделала? Ничего ведь я такого не сделала". Часто она молча сидела где-нибудь в уголке.
Ее считали юродивой Христа ради и относились к ней как к Божьему человеку. Она очень долго и внимательно смотрела на меня, и я почувствовала к ней большую симпатию. Обычно я боюсь юродивых: никак не разобрать, больны ли они, или это какой-то особенный путь ради Христа? Но Маня меня чем-то привлекала. Сама не знаю: мы с ней не говорили ни о чем, а просто она смотрела на меня, а я поглядывала на нее и ощущала ее присутствие как что-то положительное и доброжелательное. Появлялась она всегда неожиданно и так же неожиданно исчезала. Она бродила из дома в дом, иногда ночевала, иногда уходила. Она мне казалась очень интересной и не похожей на других юродивых. И в этот раз она была, по-моему, только день или два, и так же тихо и незаметно ушла, хотя успела рассердить нашу Маню: что-то опрокинула, где-то насорила, что-то разбила. В общем, все было как обычно.
Я прожила еще несколько дней в этом маленьком домике. Мать Мария постепенно успокоилась, но ходила грустная и молчаливая, писала письма нашей матушке, собирала меня в дорогу. Я же подолгу сидела на берегу и смотрела на Волгу, гуляла по просторному двору и, конечно, не утерпела — такова уж была моя судьба — прикормила двух собак. У соседки была собака со щенком, и вот я как-то вышла и увидела: такие трусливые, несчастные, забитые животные, их, как обычно в деревне, никогда не кормили. По утрам я давала им украдкой по куску хлеба (с хлебом тогда было еще трудно, но все-таки я урывала от своей порции).
В первый раз они подошли ко мне с большим страхом, как бы не веря, что человек обращается к ним с лаской. Торопливо выхватили каждая свой кусочек и убежали. Но во второй раз я увидела, что две фигурки, такие трогательные, сидят и ждут. Ждут и внимательно смотрят, полные надежды и страха. Каждое утро я давала им по куску хлеба, и с каждым днем они становились все доверчивее и подходили ко мне все ближе и ближе. Очень милые были животные. Маня потом рассказывала, что когда я уехала, они еще несколько дней сидели и все ждали. Бедняги — так и не дождались.
Наконец, меня собрали. Я распрощалась со всеми и отправилась в обратный путь.[…] До Сызрани я добралась благополучно. Там мне надо было попасть на пассажирский поезд до Москвы. С большими трудностями я купила билет, но — о ужас! — на поезд не могла сесть. Прошел один, скорый, проводники стояли на страже, каждый у своего вагона, никого не пускали, и я не могла на него попасть. Что делать? На этой незнакомой станции я даже не знала, куда обратиться. Денег у меня не было. Я была в безвыходном положении и со страхом ожидала следующего поезда. Когда он пришел, я бросилась к вагонам, но опять натолкнулась на совершенно неумолимых проводников, которые всех отгоняли от вагонов и пускали только по особым документам. Поезд уже должен был тронуться, и я упавшим голосом, почти шепотом, сказала: "Впустите меня, ради Бога впустите!" И вдруг проводница открыла двери и сказала: "Ну, входи, входи скорей!" И я вошла в довольно просторный вагон. Проводница указала мне свободную боковую лавку, где я очень удобно устроилась, не веря своему счастью. Я уже приготовилась к чему-то ужасному, что останусь одна, без денег, не зная, что мне делать, и вдруг — какое счастье! — меня впустили.
Когда я устроилась и немного успокоилась, я услышала беседу двух проводниц: старшая упрекала ту, которая меня впустила: "Это что еще за новости? Зачем ты ее впустила?" А та ей отвечает: "Да ведь она ради Бога меня попросила. Как же было не впустить?" Я с благодарностью молилась.[…]
Время шло. Матушка старела и слабела, ей было уже за 80 лет. 18 лет мы с Марен жили под ее руководством. И на 18-м году этой жизни с матушкой она стала от нас уходить — больше лежала, притихшая и молчаливая. Я не знаю, какая у нее была болезнь, но она страдала, очень страдала. Перед смертью она три раза неожиданно посылала за мной. Говорила она уже с трудом, всегда только несколько слов, и каждый раз она мне неизменно повторяла: "Смотри, помни — я тебя не благословляю жить с мирскими. Смотри, помни — не живи с мирскими. Нет у тебя на то моего благословения". — "Матушка, — сказала я растерянно, — а с кем же Вы меня благословляете жить?" Я понимала, что моя Марен все-таки связана со своим семейством: за это время она тоже постарела и стала поговаривать о том, чтобы вернуться в семью.
Матушка взглянула на меня, устало махнула рукой и сказала: "Не знаю. Божия Матерь тебя управит. А только я не благословляю". Это были последние слова, которые я услышала от матушки. И я постаралась исполнить ее волю.
Свободное копирование
