Иногда матушка бывала вспыльчива и горяча. И тогда она говорила нам: "Никуда вы не годитесь! А все-таки в ад вы не попадете. Бесы-то готовы вас тащить в ад, таких негодниц. А Божия Матерь скажет: "Не трог! Они точно свиньи, но они — Мои свиньи. Не трог!"" В ад вы не попадете — Божия Матерь не допустит".
Матушка была полна юмора, бытового, простонародного юмора, сочного и здорового. И при том она немного юродствовала — это был ее стиль, ее способ общения с людьми.
Иногда, бывало, придешь к матушке и начинаешь жаловаться: "Матушка, я больше не могу так жить" мне это трудно" мне это не под силу"". Матушка слушает с сочувствием и потом говорит: "Ну, ничего, ничего! Вот я ей (Марен) скажу, я ей сейчас вихор завью!" Как будто такой барыне, как Марен, можно было "завить вихор"! Впрочем, матушка могла "завить вихор" любому человеку. Когда Марен приезжает с подобными жалобами на меня, то она говорит то же самое ей: "Не беспокойся" вот я ей ужо завью" Я ей скажу"" Вот такой был метод.
Существовал еще один метод "воспитания" у нашей матушки, в котором я принимала участие. Бывало, приедет к нам какая-нибудь гостья из "благородных". Матушка зовет меня и говорит: "Вот, я сейчас тебя позову и буду ругать. А ты знай — это я не тебя ругаю, а ее — пусть слушает. А то она тоже деликатная, ей прямо сказать нельзя — не понесет. А ты кланяйся и говори: "Простите, матушка", а сама будь спокойна — это я не тебя, а ее ругаю".
Иногда я говорила: "Матушка, я не успеваю" У меня не хватает сил"" Она всегда отвечала мне с улыбкой: "А я и не хочу, чтобы ты успевала" чтоб ты не думала, что можешь справиться". Вот-вот, не успевай, а все-таки надо""
Я сама уехала от Марен в Москву, без благословения матушки. Когда ей дали об этом знать, она, к большому удивлению всех, приняла это событие совершенно спокойно и сказала: "Ну что ж, в Москву? Ничего, ничего. Пусть поживет в Москве". И больше матушка это событие не обсуждала.
Мы считались с Раечкой подругами, и когда я приезжала, матушка кричала: "Райка! Встречай скорей — сестренка приехала!"
Матушка была широкий, глубокий, очень духовный человек. Она была прозорливая. Я отлично чувствовала мистичность матушки.
В самом начале моей жизни с матушкой я рассказала ей о святой Терезе и попросила: "Матушка, благословите меня поехать в воскресенье в католическую церковь" (мы тогда в наши храмы еще не ходили, потому что были в "Катакомбной церкви"). Она выслушала меня с некоторым недоумением и спросила:
— В католическую? Да кто они такие, католики-то?
— Матушка, — говорю я, — да это же христиане.
— Христиане? — с сомнением спросила она. — А что же, они в Бога веруют?
— Ну конечно же, матушка, веруют.
— Что же, у них и Божия Матерь есть? Ну-ну" — сказала матушка.
Помолчав, она сказала:
— Хорошо, поезжай. Только положи 25 поклонов до и после, когда вернешься. 25 поклонов земных.
— Хорошо, матушка. Благословите.
Поехала" Через месяц-полтора я опять прошу, а она говорит: "Хорошо, только 50 поклонов до и после". — "Хорошо, матушка". В следующий раз: "100 до и 100 после". Тут я почувствовала, что мне это не под силу: сердце заходится, а ведь нужно до поезда положить сотню земных и к поезду поспеть, а потом ехать, а потом — обратно. Попробовала я — и вернулась: еле дышу. Еще в следующий раз попросила. "Хорошо, — говорит, — 300 до и 300 после". — "Ну, — говорю, — матушка, я же не могу". — "А не можешь, — отвечает, — ну, тогда и не поезжай". И на этом прекратились мои посещения костела.
В 51-м году мы с Марен переехали с Правды на 43-й километр, но дом еще не был готов, и мы поселились у наших соседей по участку. Это были старинные друзья Марен. Матушка принимала живейшее участие в нашем строительстве, и мы ничего не делали без ее благословения. Наши друзья когда-то были близки с игуменьей Серафимо-Знаменского скита — матушкой Фамарью. И когда она умерла, они приютили двух ее инокинь, отдав им одну комнату в своем доме. Их комнатка, которая была предназначена для них с самого начала, была заставлена большими и маленькими иконами. Эти иконы они вывезли из своего скита после того, как его разогнали и окончательно закрыли. Там была одна, которая мне особенно нравилась, — образ Божией Матери Скоропослушницы. Она была не старинная, а, как тогда называли, "дивеевского письма", потому что так писали монахини Серафимо-Дивеевского монастыря. У Божией Матери было прекрасное лицо, и то, что она называлась "Скоропослушницей", для меня было знаком, что все мои просьбы будут услышаны очень скоро.
Я часто смотрела на эту икону, и однажды Дуня сказала: "Если хочешь, возьми ее себе. Пусть она пока будет у тебя. Подарить ее я не могу". Я с радостью согласилась, но решила, что нужно обязательно показать ее матушке. И как можно без ее благословения взять и поставить у себя такую икону! И я поехала в Загорск.
Икона была большая, не меньше метра в высоту, написана маслом на деревянной доске. Матушке она так понравилась, что она сказала: "Знаешь что, оставь ее у меня. Пока ваш дом строится, пусть постоит у меня. А когда стройка кончится и у тебя будет своя комната, ты возьмешь ее к себе". Пришлось согласиться.
Мне было очень трудно освоить церковный устав, и матушка дала мне большой старинный часослов, написанный церковнославянскими буквами, Следованную Псалтирь. По этой книге, если внимательно ее читать, можно было понять основы устава, в ней все было написано. Вообще, Следованная Псалтирь — это замечательная книга!
Прошло года два или три, и я уже начинала разбираться в том, как должна идти служба. И вот однажды я приезжаю в Загорск, и матушка мне говорит:
— Часослов-то этот у тебя?
— Да, у меня, матушка.
— Ну, ты отдай его Тоне.
Тоня — духовная дочь матушки, которая жила отдельно, но была у матушки на полном послушании. Я обомлела.
— Матушка, — говорю, — не надо. Не берите у меня этой книги, я никак не могу без нее.
— Нет-нет-нет, отдай, — сказала матушка.
— Нет! Не отдам. Не могу!
Матушка сурово взглянула на меня:
— Ты что?
Я сразу спохватилась:
— Простите, матушка.
И начала кланяться ей в землю:
— Простите, только я не хочу отдавать.
— Мало ли что не хочешь. Отдай — и все. Раз я сказала — отдай.
Ну что ж, пришлось подчиниться.
Свободное копирование
