Мне посчастливилось два года подряд провести отпуск в Боровске (1957 и 1958 годы). О. Петр давал мне книги для чтения. У него было полное собрание творений Иоанна Златоуста, которого он очень любил и всегда рекомендовал для чтения. Там я прочла 10-й и 11-й тома. Времени, свободного для бесед, у о. Петра было очень мало, но мне хотелось бы собрать то немногое, что удалось уловить в его отношении к ряду вопросов. Радовало прежде всего его искреннее, личное, широкое отношение к вопросам духовной жизни. Так, например, понимая литургию как нечто единое, он сознавал, что в душах людей она преломляется многообразно. "Все доброе производит благодать, — говорил он, — благодать одна, как литургия одна, но как многообразно она действует в душах человеческих, для каждого в своей мере, сколько кто вместить может".
"И в природе благодать, и пение птиц в лесу — литургия. Православие не старообрядчество, в нем есть широта всеобъемлющая".
У о. Петра не было и тени того, почти сектантского, понимания Православия, с которым мы и сейчас нередко встречаемся. Есть еще до сих пор люди, которые отшатываются от западного христианства как от чего-то чуждого и даже враждебного. Есть и такие, которые считают, что православный священник не должен заниматься "светскими" науками или интересоваться искусством. О. Петр был чужд этих предрассудков. "Церковь едина, — говорил он. — О соединении всех мы молимся за каждой литургией. И у католиков благодать есть. У них было много тяжелых ошибок, но и у нас они были. "Спаситель не узнал бы в нас Своих учеников" (стихи Майкова). А читать и изучать все нужно, кто что может, и на всяком месте можно христианское дело делать".
Интересно отношение о. Петра к вопросу об индивидуальности души и его понимание будущей жизни. "Каждая душа, — говорит о. Петр, — может возрастать соответственно своим особенностям. Будущая жизнь — продолжение земной жизни, и возрастание каждой души будет там продолжаться".
О. Петр всегда предостерегал от мрачности, уныния, отчаяния, чувства безысходности. "Чувство безысходности бывает, — говорил он. — Но ведь даже в классической древности существовало не только понятие фатума, но и понятие катарсиса — очищения через страдание".
О. Петр умел разгонять мрак в душе человека. "Иногда, — говорил он, болезнь кажется все хуже, а смотришь — и больной выздоровел. Блажен, кто не сомневается в том, что избирает, тогда не будет двойственности. И о грехах отчаиваться нельзя, но плакать и просить помощи".
Однажды я рассказала о. Петру об одном факте, который мы наблюдали с Павликом, когда были в Глинской пустыни. Вместе с одним молодым монахом Павлик шел рано утром на сенокос (монастырь тогда еще имел свои луга и коров, и всех молодых людей привлекали к помощи в сельскохозяйственных работах). Павлик обратил внимание своего спутника на облака, окрашенные восходящим солнцем. Но молодой инок даже не поднял глаз: "Я не для того в монастырь пришел, чтобы красотой любоваться, а для того, чтобы о грехах плакать", — сказал он. Выслушав этот рассказ, о. Петр сказал: "Это неверно, что если кто хочет о грехах своих плакать, то и небом любоваться нельзя. Напротив, когда придешь в умиление и восторг от созданной Богом красоты, тогда и грехи свои живее чувствовать будешь". Во внутренней жизни о. Петр всегда советовал идти ровным путем, стремиться к большим дарованиям, но не спешить. "Над всем же имейте щит веры, которым возможете все стрелы лукавого угасити". "Без любви ничего нельзя сделать, а любовь будет тогда, когда один будет стараться для другого, а другой для первого, тогда и в семьях мир будет".
О. Петр был всегда деятелен, бодр, быстр в движениях. В собор он всегда шел таким быстрым шагом, что трудно было идти с ним рядом.
Однажды я приехала в Боровск под праздник Игнатия Богоносца. Всенощной в этот день в соборе не было. Мне хотелось исповедоваться с вечера, а утром причаститься в соборе за литургией. Исповедовал меня о. Петр в своей маленькой келье. Неожиданно во время исповеди у меня произошел резкий спазм сосудов головного мозга. Меня сейчас же уложили в постель в большой комнате хозяйки дома. О. Петр старался оказать мне посильную помощь. На другой день о. Петр служил утреню у себя дома, прежде чем идти в собор, и при этом открыл дверь в ту комнату, где я лежала, так что я имела возможность все видеть и слышать. О. Петр очень любил Игнатия Богоносца и служил в этой необычной обстановке так вдохновенно и сосредоточенно, что это утро никогда не изгладится из моей памяти. После обедни я уехала домой, и как только мне стало лучше, написала о. Петру письмо.
В ответ я получила письмо такого содержания:
"Бесконечно рад был получить Вашу весточку о Вашем здоровье. Я очень беспокоился и молился за каждой литургией о Вас особенно. Слава Богу, что Вы окрепли, но не злоупотребляйте работой и всякими головоломными вопросами. Скорблю о Глинской пустыни и о киевских старцах. Думал зайти к Вам в Москве, но решил, что это может быть и не совсем удобно. Никак не могу попасть к матушке, все дела и требы. Мое здоровье по-стариковски сносно. Всем сердечный привет и благословение.
Будьте здоровы и Богом хранимы.
Январь 1958 г."
Свободное копирование
