27 января 1938 года (Москва)
Утром, конечно, сказал: "Хочу одевать сапожки!" Еле уговорился. Очень долго его мама убеждала; наконец, согласился, что наденет их, когда пойдёт на охоту.
Поехали с мамой к Бобринским. Федю особенно привлекало, что поедет он на троллейбусе. Только сели на троллейбус, проехали метра три - стоп, току нет! Стояли с полчаса. Федюша вёл себя очень терпеливо (наверное, решил, что это такая интересная особенность троллейбуса - стоять на месте без света). Постовой милиционер очень забеспокоился, всунул голову в дверь: "Отчего, шофёр, машина стоит?" А Федя ему спокойно, вразумительно отвечает: "Ты разве не видишь, дядя, огонь не горит, току нет".
У Бобринских вёл себя хорошо, всё время играл с Коленькой. Очень понравилось ему настоящее ружьё у Коленьки (конечно, сломанное). Не хотел уезжать, говорил:
- Я уеду, а бедный Коленька будет плакать.
Вышли от Бобринских, идём по переулку, Федя спрашивает:
- Ма, а у Коленьки много своих людей?
- Как это своих людей?
- У меня своих людей: мама, баба, папа. А у Коленьки?
На обратном пути в троллейбусе Федя заметил у шофёра какую-то палку (кажется, для автоматического закрывания дверей). Федюша стал маму уверять, что это ружьё. Мама стала протестовать, а шофёр говорит:
- Не слушай маму, конечно, ружьё.
- Ну вот, с мужчинами всегда договоришься, а с мамой нет.
29 января 1938 года (Москва)
Папа уезжает, Федя говорит: "Ох, как мне с тобой покидаться не хочется".
Свободное копирование
