Следствие - 13

И остался Володя опять один. Зато его начали вызывать на допросы. Сначала о том о сем, а потом вдруг:

– Что вам известно о расстреле портрета Вождя? Кто стрелял? Где и когда это было?

– Ничего такого не было! Ничего об этом мне неизвестно.

Володька, конечно, понял, что Ляговский его заложил. Но показания таких стукачей к делу не пришьешь – вот они и взялись за меня и за него.

Однажды утром я услышал близкие больные крики, знакомый голос – голос Володи. Его били в соседней камере. Я сразу понял, что из него выбивают. Меня уже спрашивали про портрет и говорили, что на меня показывает Радкевич, но я наотрез все отрицал. Полагаю, они специально избивали Володю рядом: чтобы мне было слышно, в соседней камере была открыта форточка-кормушка.

Я нажал сигнал – над дверью моей камеры вспыхнула красная лампочка. Надзиратель открыл кормушку мгновенно, как будто ждал этого.

– Гражданин начальник, мне срочно нужно к следователю. Рядом бьют моего товарища Владимира Радкевича, а он не виноват. Я виноват! Прекратите избиение!

Избиение прекратилось, и минут через пять я был уже в кабинете Белкова. Прямо с порога я сказал:

– Прикажите не бить Радкевича! Он не виноват. Это я стрелял в портрет

– Я уже позвонил. Садитесь! Из какого оружия?

– Наган!

– Чей? Ваш? Киселева?

– Нет. Мне его просто приносили для починки.

– Кто приносил?

– Васька Фетровый. – Я назвал первое, что мне на ум пришло.

– Кто он?

– Шпана.

– Где он обитает?… Впрочем, это не главное. Где вы стреляли?

– На квартире Киселева.

– Когда?

– Седьмого августа.

– Кто был?

– Я, Батуев, Киселев.

– Еще?

– Больше никого.

Позже, читая, согласно статье 206-й, все дело, я обнаружил, что ни Киселев, ни Батуев не подтвердили моего признания. Да, сидели втроем, выпивали, но никаких выстрелов не слышали[1].

Как следует из документов технического отдела Управления МГБ, в квартире Ю. Киселева ни под портретом Вождя (слева), ни под портретом Мичурина (справа) никаких следов пуль обнаружить не удалось, хотя штукатурка была снята не только под портретами, но и весьма далеко вокруг них. Вероятно, из-за чрезвычайной шаткости позиции следствия в этом вопросе позднее мне дали подписать протокол-признание «о прицеливании в портрет Вождя» при тех же обстоятельствах. В окончательное дело, однако, были включены оба протокола.