Париж - 1

XLIV. Париж

Поезд не успел еще остановиться, как дверцы моего купе были отворены, и какой-то молоденький французик, схватив мои вещи, спросил, куда я прикажу их нести. Я отвечал, что мне решительно всё равно: «направляйте меня, куда вам заблагорассудится». Французик снял с себя опоясывавший его широкий ремень, связал им мои ручные вещи, перекинул их на плечи и быстрыми шагами пошел из воксала. Я с трудом поспешал за ним. Пройдя несколько десятков саженей, мы вошли в дверь дома, оказавшегося гостиницей «Винчестер» (Hotel de Winchester. Rue de Londres, 36).

Здесь я должен сделать оговорку. Целью моего путешествия было плыть «за океан»; теперь путешествие было кончено, и я сгорал одним желанием — вернуться на родину. Париж меня уже мало интересовал, и я остановился здесь единственно для того, чтобы получить на почте адресованную мне сюда корреспонденцию. Я пробыл в Париже всего два дня и не посещал ни ученых учреждений, ни музеев; я просто бродил по улицам. Вся эта глава — заметки измученного и торопящегося на родину туриста, уже пресыщенного другими впечатлениями. Я полагал даже вовсе выпустить ее. Но, раз решившись напечатать свои записки, я не считал уже себя в праве утаить и их конец. Во всяком случае, при других обстоятельствах и имея больше времени, я не остановился бы в «Винчестере» и, быть может, составил бы о Париже иное мнение.

На пороге гостиницы меня встретил толстый и красный француз, сан хозяин; он принял меня за англичанина и на ломанном английском языке пригласил следовать за собою. Предложенная мне комната оказалась в бельэтаже и с громадною кроватью под затейливым и даже величественным балдахином; вместо одеяла, как я узнал вечером, французы употребляют огромную, но легкую перину, под которою спать недурно и тепло.

В столовой, куда я потом спустился позавтракать, стояло пианино, на котором девушка лет 15-ти разыгрывала этюды Ravina. Эти упражнения были, очевидно, не по силам молодой музыкантше, и она делала непростительные ошибки. В ожидании завтрака я стал поправлять ошибки и заметил, что девушка обладает музыкальным дарованием. Но вот в столовую вбегает хозяин (её отец) и без всяких вступлений схватывает музыкантшу за волосы, выталкивает вон и осыпает пощечинами. Полагая, что такие приемы употреблены в наказание за ошибки в исполнении этюдов, я начал объяснять свирепому французу, что ошибки, в сущности, не важные и делались, вероятно, единственно от трудности и недоступности самой пьесы, но в ответ услыхал только страшные проклятия и жалобы на то, что девчонка занимается музыкой, тогда как в данную минуту она должна исполнять разные хозяйственные обязанности в гостинице. При всем моем уважении к отцовской власти, эта дикая сцена произвела на меня тяжелое впечатление и представила в невыгодном свете пресловутые: свободу, братство и равенство.

Через несколько минут после ухода хозяина вошла его дочь с подносом и завтраком. На мое замечание о трудности продолжать при таких условиях занятия музыкою девушка покраснела и вспомнила свою покойную мать, которая не допустила бы подобного обращения. Кофе и холодная телятина оказались недурными, но зато булки были настоящие парижские, т. е. с такими жесткими корками, что их можно было есть не иначе, как предварительно хорошенько размочив.