Я побыл в "учебке" полгода. Освоил работу на радиостанции, приобрёл подготовку, нужную сержантам, и только звания никакого не получил. И в начале ноября меня отправили на новое место службы. Этим местом оказалась далёкая Средняя Азия, или точнее, степь под городком Сары-Озек. И в том неприглядном местечке мне предстояло теперь заново обживаться и привыкать к новым людям и новым служебным обязанностям.
В воинской части "21014", куда я попал, появились новые командиры, а вместе с ними и так называемые старослужащие. Офицеры мне и раньше неприятностей не доставляли, и я думал, что и тут от них пакостей не будет, а вот вторая категория военнослужащих выступала тёмной загадкой и пробуждала во мне некоторую тревогу. У нас в "учебке" все призывники находились в равном положении, а тут существовала градация в соответствии со сроком пребывания в армии. Я о "стариках" уже кое-что наслышался и на гражданке, и в "учебке", и слухи эти были не из приятных. Представ в незнакомом подразделении полугодичным "черпаком", я пожелал заиметь тут приличное существование и не угодить в число затюканных "погонял", выполняющих все требования старослужащих. И моё желание, можно сказать, чудесным образом исполнилось. В первый же вечер, объявившись на новом месте в новой казарме, я встретил человека, который облегчил мне проживание в чужих условиях и стал моим ангелом-хранителем.
Меня и ещё одного курсанта из пензенской "учебки" определили во взвод управления "Третьего ракетного дивизиона". Мы с ним очутились в казарме взвода в праздник 7-го ноября после ужина. Получив койко-места и тумбочки, мы, не зная ещё никого из окружающих ребят, приткнулись в "красном уголке" за учебными столами. Все солдаты отдыхали. Новобранцы-салаги заглушали тоску по дому, бродя неприкаянно по территории части. "Черпаки" — ребята нашего призыва сгруппировались все в углу раздевалки на табуретах и тихо разговаривали. "Котелки" расселись частично в "красном уголке", а остальные дышали воздухом вне стен казармы. А старослужащие почти все оттягивались на кроватях, и только двое из них устроились за одним из учебных столов. Это были угрюмый крепыш и добродушный толстяк. Парочка увлеклась игрою в шахматы. Я и второй курсант-новичок придвинулись к игрокам и скромненько уставились на их партию.
Шахматисты сперва переговаривались только между собою. Минут через пять они обратили внимание на нас, новеньких, и пожелали узнать, кто мы такие. Первым спросил нас угрюмый парень:
— Откуда вы, ребята, родом-то?
В армии все всегда старались найти земляка, чтобы иметь хоть одну родственную душу, напоминающую о далёком доме. Азиаты искали азиатов, ленинградцы — ленинградцев, сибиряки — сибиряков, а москвичи — москвичей.
И ему сначала ответил мой товарищ:
— Я из Новосибирска.
А я подумал и ляпнул:
— Я из города Пушкино, что под Москвою.
Мне показалось нелепым выпендриваться проживанием в столице, а в Пушкино жил когда-то мой отчим, и там остался его сын Славка и мать. Я умолк, а угрюмый воскликнул:
— Из Пушкино? Во! И я оттуда. А ты где там живёшь?
Пушкино город не маленький, и я не знал ни одной его улицы, хотя был там один раз с дядей Валей и мамой, и чего ответить парню — не знал. И чтобы полностью не запутаться во вранье, сказал правду:
— Да я сам вообще-то из Москвы, а в Пушкино живёт мой брат.
— А-а, — уже поспокойнее отреагировал на мои слова "старик" и, передвигая шахматные фигуры, поинтересовался, — а как зовут брательника, может, я о нём чего слыхал?
— Славка Морозов, — ответил я, ни на что не надеясь.
А угрюмый неожиданно просиял:
— Надо же, Мороз, да мы с ним в одном классе учились, одних и тех же девок пиндюрили. Видал, — обратился он к своему игроку, сидящему напротив, — какой у меня "земеля" объявился.
Повеселевший "старик" полюбопытствовал, где я живу в Москве. Я выдал:
— В центре города, — назвав старую квартиру, расположенную недалеко от Красной Площади.
Земляк-"старик", наверно, вспомнив что-то, расцвёл:
— Я на "Красную" по праздникам с друзьями приезжал. И мы не раз там где-то в сквере у реки водку пили.
Я уточнил:
— Рядом с тем сквером большой кинотеатр стоял.
— Точно, — поддакнул "старик".
— Вот там я и живу — через реку напротив посадок, — выложил я ему.
— Слыхал, Серый, — кивнул он напарнику шахматисту, — мы с новичком-то, оказывается, не только общих знакомых имеем, но и по одним и тем же местам когда-то шлялись.
К нашему разговору прислушались сидящие поблизости сослуживцы, и у многих из них мелькнуло на лице удивление — повезло же только что прибывшему "черпаку": он тут же нашёл себе видного "земелю". А я просто обрадовался встрече с человеком, с которым имел общих знакомых, и почувствовал себя поувереннее в новом солдатском окружении, в котором очутился.
Во время недолгой беседы с обретённым земляком я узнал его имя и фамилию — Саша Кирик. Посидев немного возле него, я поднялся и отошёл в сторону, не желая выглядеть слишком навязчивым. Я подтянулся к "черпакам", приткнувшимся в раздевалке, и спросил у них:
— Кто это за угрюмый парень, что играет в шахматы.
И мне кто-то из них ответил:
— Это Сашка Кирик. Самый крутой старик в дивизионе. Он около месяца назад схлестнулся с "дембелями" один против нескольких человек, и те сильно его побили и сломали челюсть. Правда, и он в "махаловке" разбил нос головой кому-то из нападавших. Потом он угодил в госпиталь, и к нему приходил комбат, предлагая написать рапорт на обидчиков, чтобы тех упечь в "дисбат". Но он сделать это отказался. А когда он вернулся в казарму, "дембеля" извинились перед ним за произошедшую драку и поблагодарили за то, что не "заложил".
И у меня в голове тогда мелькнуло — вот так "земелю" я себе нашёл.
А перед построением на отбой Кирик сам подошёл ко мне и буркнул:
— Где твоя койка?
Я показал на неё.
— Переляжешь вот сюда, на койку надо мною, — сказал он и, подозвав кого-то из молодых солдат, велел ему обменяться со мною местами.
Взвод уложили спать. Я запрыгнул на верхний стеллаж, а "старик" расположился на нижнем. По его просьбе я рассказал, как приезжал в Пушкино и чем занимался дома на "гражданке". И затем мы оба уснули.
Свободное копирование
