Наступила третья школьная четверть. Снова потянулась учёба. В последние зимние месяцы я на кино никуда не ездил за отсутствием заманчивых фильмов. В мартовские каникулы я тоже не заглянул ни в один из кинотеатров. Но зато мы с Юркой чуть ли не ежедневно ездили на старую квартиру встречаться с Сашкой.
Короткий отдых пролетел, и я опять зашустрил в школу. И тут во всю мощь брызнула весна. Засверкало солнце, всё вокруг зазеленело, и повеяло приближением лета. И оно напомнило мне о конце многолетней учёбы. И о том, что я вскоре навсегда уберусь из опостылевшей школы и неприятного класса, и они канут в прошлое, а передо мною откроется дорога в новую, взрослую жизнь.
В один из радостных апрельских деньков администрация школы обязала всех учеников принять участие в сборе макулатуры. Так было заведено во всех школах. Мне ещё в "двенадцатой" приходилось со всеми одноклассниками обходить квартиры и выпрашивать ненужную бумагу. Дома я сложил в стопку полсотни газет "Вечерняя Москва", которые приобретал дядя Валя, и притащил их в школу. Свою стопу я скинул меж двух дверей у запасного выхода, куда уже набросали гору всякой печатной периодики ребята из разных классов. Уходя на урок, я среди кучи чёрно-белых газет увидел цветастую обложку журнала "Экран" и взял его себе на заметку.
"Экран" я для себя ни разу не покупал, считая это дорогим удовольствием. Но я помнил, как когда-то держал один его номер в руках и рассматривал там интересные цветные страницы.
Вид яркой обложки засел у меня в голове, и я после занятий вместо того, чтобы отправиться домой, пришёл к запасному выходу. Тут, в уголке с газетно-бумажной свалкой никого не было, все ученики с последним звонком торопились покинуть школу. Я поставил к стене свою папочку с учебниками, обосновался с краю свалочки и без спешки начал в ней копаться. Сначала я отыскал один "Экран", потом второй, и минут за двадцать набрал их штук тридцать. Из отобранной кучи я изъял экземпляры за последние два года и сложил их возле своей папочки. А остальные "Экраничики" стал быстро пролистывать.
Около часа я просидел на бумажном развале, обозревая содержимое "Экранов". И только закрыв страничку последнего журнальчика, я поднялся на ноги. Забрав неизученные "Экраны", я поторопился с ними домой, чтобы в удобной обстановке ознакомиться с их содержанием.
Два вечера я не отрывался от доставшегося мне "вторсырья" и промусолил все его странички с въедливым вниманием. И на меня обрушилась уйма неведомой доселе киноинформации. Мне открылось, как делается кино, и кто конкретно его творит и у нас в стране, и за рубежом. Перед глазами развернулись лица и наших кинодеятелей, и заграничных. И наши актёры и режиссёры мне большей частью были знакомы, а вот иностранные почти все неизвестны. Их фамилии звучали так: Бергман, Антониони, Феллини, Пазолини, Шлёндорф, Шёман, Годар, Клеман, Краймер, Бельмондо, Трентеньян, Мастрояни, Бордо, Лорен, Витти. И в статьях о них говорилось: это самые знаменитые мастера западного кино, и работы их имеют огромное значение для мирового кинематографа. Только эти деятели почасту слишком увлекаются демонстрацией в своих произведениях немыслимой жестокости, изощрённой похоти и чрезмерной оголённости. Мне припомнилась женская нагота, промелькнувшая в трёх заграничных кинофильмах, а вот невообразимой жестокости и похоти я ещё ни в одном фильме не видел. Это была наверно уж какая-то абсолютная недозволенность, и поэтому она на наших экранах не выявлялась. Мне запомнились новые имена и недозволенные представления кинематографа и захотелось познакомиться с ними поближе.
Просмотрев "Экранчики", я заложил в голову все новые сведения о кино и наметился впредь искать для себя такие кинопроизведения, в которых бы проступало что-нибудь запретное и невиданное.
Свободное копирование
