1916 - 7

* * *

В гимназии, в нашем „дискуссионном клубе” говорили все больше и больше о политике. У нас в 7-ми 8-м классах были всяких направлений ученики. Самые правые были из деревенских и из евреев, самые левые из местных вязьмичей, сын, например, директора Государственного банка был эсер. Сыновья рабочих были в большинстве кадеты. Яшка Ястребов из нашего класса, сын инженера, был ультра-правый поклонник Пуришкевича. Я лично и некоторые из наших крестьян никого не поддерживали, главное потому, что все направления несли невероятную ересь о „притоптанных крестьянах” и о „темных деревенских”. Нас самих считали, наверное, какими-то „зубрами”. Но все это было более в шутку и никто не обижался.

Многие из восьмиклассников еще весной пошли в ускоренные офицерские училища и возвращались в отпуск, щеголяя в прапорщичьих формах. Между прочим, Краковский, сын одного из наших аптекарей, еврей и страшный патриот. Помню, когда он приехал прапорщиком, все удивились. Наши все левые уверяли, что еврей офицером быть не мог. Я был сам удивлен и спросил моего отца. „Да что ж тут удивительного? И в мое время генерал Адельберг, флигель-адъютант, был евреем, генерал Базак, киевский губернатор, еврей, и смотри сколько в гвардии евреев, Мевес — конно-артиллерист, барон Гинсбург — лейб-драгун, Шафиров и масса других. Если кто хотел идти в офицеры, то шли.”

Помню, какие невероятные споры у нас были в клубе из-за того, что евреям мало отведено мест в университетах. „Да евреев в России только 4,5%”, — говорил Петр Рыс, сам еврей и студент юридического факультета в Москве. „,Врешь, 6%!” — „Ну 6%, так что же тут несправедливого?”

Осенью опять приехал в отпуск Александр Савкин. Он уже был подпрапорщиком со всеми четырьмя Георгиями. Брат его Борис был ранен и был в госпитале, кажется, в Рыбинске. Мой друг Васька, его младший брат, пошел добровольцем, и от него ничего не слышали.

В первый раз Александр был в довольно минорном настроении. Мой отец старался его убедить пойти в кавалерийское училище, но он отвечал: „Да что вы, Владимир Александрович, во-первых, теперь уже поздно, а во-вторых, я теперь наравне с эскадронным командиром, со мной теперь и дивизионный советуется, а вышел бы я прапорщиком, чем бы я командовал? Может быть взводом, младшим был бы во всем полку.” Мой отец должен был согласиться. Подпрапорщик играл большую роль и в эскадроне и в полку. С ним полковой командир говорил как с равным по опыту, от него зависела дисциплина и традиция полка. — „У нас все в порядке, мы теперь в окопах сидим, но наши соседи — не солдаты, а какая-то мразь. Офицеры у них — у нас бы в ефрейторах не прослужили бы. Эх, довоенные бы полки были! ‚, 1088 запасной батальон”, откуда они взялись?”

Это, я думаю, больше всего влияло на какое-то неопределенное настроение в Вязьме. Солдаты гарнизона были не настоящие солдаты. Будто бы стояла не то бригада, не то дивизия, никто наверное не знал. Имен у полков не было, все какие-то нумерные батальоны. Запасные чьи? Они сами не знали. Командовал ими какойто генерал князь Вадбольский.

„Откуда его выкопали? — говорил мой отец. — Он последний раз служил в Тмутаракани в Турецкую войну, наверное.” Начальник штаба полковник Смердов, настоящий офицер гренадерского корпуса, сильно израненный в начале войны, вздыхал: ‚Офицеры у нас тут — или калеки или военного выпуска. Половина из них и команд не знает.”

Одеты и вооружены они были хорошо. Винтовки у них были все японские. Но когда выходили из города на тренировку, вид у них был какой-то невоенный.

„Нужно из старых унтер-офицеров производить, а не из этих студентов да учителей. Офицеры эти новые думают, что они какието привилегированные, а что солдаты темные и дураки. Произвел я старшего унтер-офицера недавно, а офицерье им гнушается! Не из нашего сословия, говорят, вот какая шваль пошла.”

Встретил Городецкого из Черемушников, приехал в отпуск, приходил обедать с нами. Он уже был капитаном в артиллерии, командовал батареей. Он был в довольно хорошем настроении, говорил, что и на их фронте настроение хорошее, что пехота не ахти какая, но когда весна придет, все оправится.