Вторую половину декабря я провел в Петербурге, работая в Государственном архиве над бумагами Екатерины II, относящимися к подготовке Городского положения 1785 г. Академия наук поручила мне научно-критическое издание этого памятника, и я принял это предложение, решив одновременно посвятить истории этого памятника свою докторскую диссертацию. Ежедневно сидел я все утро в архиве, с наслаждением погружался в изучение нужных мне материалов. А после обеда бывал во многих домах, соприкасался с разными общественными кругами, и ничего особенного нельзя было заметить в течении петербургской общественной жизни. Только в разговорах часто поминалось имя священника Гапона, и при произношении этого имени все сейчас же начинали разводить руками и выражать на лицах крайнее недоумение. И в самом деле было чему дивиться. Этот Гапон — священник тюремного ведомства — стал в то время кумиром рабочей массы Петербурга. Он организовал целый ряд рабочих союзов для целей самопомощи и самообразования, сам руководил их собраниями, снискал себе большое доверие среди фабричных и заводских рабочих, и популярность его росла не по дням, а по часам. Все это было бы еще ничего, но общее изумление вызывалось тем обстоятельством, что Гапон в своих беседах с рабочими начинал открыто затрагивать все более жгучие вопросы чисто политического свойства, и тем не менее никаких полицейских репрессий его деятельность не вызывала. Слушал я эти рассказы, и мне приходило на память, как незадолго до того у нас в Москве некий Зубатов стал организовывать лекции и дискуссии на научные темы для фабричных рабочих с участием профессоров при полном одобрении местных властей, начиная с московского генерал-губернатора вел. кн. Сергея Александровича, и как приглашенные туда профессора скоро предпочли отстраниться от этой затеи: никаких прямых указаний на что-либо предосудительное они привести не могли, но безотчетное чувство чего-то подозрительного возбуждалось от соприкосновения с зубатовскими организациями. Уже позднее обнаружилось, что Зубатов был агентом "охранного отделения". Теперь мы хорошо знаем, что Гапон кончил службой в охранке. Но что именно представлял он из себя до 9 января 1905 г. и чем именно руководился он, подготовляя это "9-е января", — этот вопрос еще нельзя считать выясненным. Вначале деятельность Гапона, во всяком случае, не вызывала подозрений, и даже "Союз освобождения" входил с ним в какие-то переговоры насчет возможности провести через гапоновские "отделы" рабочих политические резолюции. Я уехал из Петербурга к себе в Москву перед рождественскими праздниками, совсем не предполагая, что в Петербурге вскоре разыграется небывалая катастрофа, которой будет суждено произвести решающее влияние на дальнейший ход событий. За несколько дней до 9 января в Петербурге стало известно, что Гапон готовит какую-то монархически протестующую процессию всех преданных ему рабочих к дворцу, без оружия, но с иконами, хоругвями и царскими портретами, с тем чтобы потребовать от государя выйти к рабочим, выслушать их желания и дать на них ответ.
Эти слухи чрезвычайно встревожили общественных деятелей Петербурга; явная фантастичность плана Гапона возбуждала сильные подозрения; почти не было сомнения в том, что безоружная толпа, которая хлынет ко дворцу, просто будет подставлена под выстрелы. Несколько литераторов, редакторов и профессоров 8 января добились свидания с Витте и Святополк-Мирским и умоляли их предотвратить, пока не поздно, надвигающееся несчастье. Витте просто сослался на то, что вопрос выходит из сферы его компетенции, а Святополк-Мирский дал понять, что власть сама знает, что ей нужно делать, и не нуждается в советах. В конце концов члены этой делегации (тут были Анненков, Кареев, И.Гессен, Мякотин и др.) сами были арестованы по подозрению в том, что они якобы стремятся занять положение чуть ли не временного правительства.
А через день после того в номере "Русских ведомостей" от 10 января мы в Москве прочли ошеломляющие строки. Вместо передовой статьи было напечатано: "Гремят выстрелы из ружей и пушек; льется кровь, масса убитых и раненых; это сообщается не с театра войны, а из Петербурга. Петербург погружен во тьму. Гремит канонада..." И дальше следовал длинный ряд точек. Москвичи недоумевали. День прошел в жуткой растерянности. Потом стало известно, что Гапон повел-таки своих рабочих ко дворцу с иконами и хоругвями. Государь еще накануне уехал в Царское Село. Религиозно-политическая Процессия рабочих была встречена картечью, среди общего смятения сам Гапон спасся; в тот же день он еще показался на импровизированном митинге в здании городской думы и после того переправился за границу.
Свободное копирование
