Теперь о переходе моем на казенную сцену.
Прихожу обедать к Петровскому, у которого я бывал часто для «преферанса» (я был его любимым партнером), и застаю некоторых из наших театральных. Дмитрий Яковлевич увел меня в свой кабинет и таинственно сказал:
— К сегодняшнему спектаклю ты хорошенько приготовься.
— Что так?
— Тебя будет смотреть петербургское театральное начальство…
— Кто?.
— Управляющей конторой императорских театров Павел Михайлович Борщов… Мне бы, разумеется, не следовало тебе говорить об этом, ну, да Бог с тобой: я желаю тебе добра!
Тут уж было не до обеда. Поспешно отправился я домой и старательно подготовился к вечеру. Однако, при мысли, что меня будет смотреть такая важная особа, как Борщов, пользовавшийся расположением министра двора графа Адлерберга и поэтому имевший большую силу в театральном Мире, меня одолевала робость. Весь небольшой промежуток от обеда до спектакля мне казался вечностью, и я с нетерпением стал ожидать конца моим душевным терзаниям… Наконец, наступило время моего выхода в водевиле «Утка и стакан воды». Я почувствовал такой страх, о котором ранее и понятия не имел. Помню, как перед выходом на сцену перекрестился, как вышел, но как играл, не помню, я даже публики перед собой не видел, ощущая не вдалеке от себя грозного судью и решителя.
По окончании входит ко мне в уборную Петровский.
— Ступай, — говорит, — на сцену: его превосходительство тебя зовет.
Я вышел.
— Хочешь служить в императорском театре? — спросил меня Борщов, принимая важный и покровительственный тон и говоря прямо на «ты».
— Сочту за честь…
— Ну, еще бы!.. Приходи завтра ко мне часов в двенадцать. Я остановился в Петербургской гостинице.
На другой день он выдал мне 300 рублей подъемных и велел выезжать в столицу.
Распродал я лишнее свое имущество, сыграл прощальный
бенефис, нанял почтовый дилижанс и отправился по направлении к Петербургу.
Свободное копирование
