***
В августе 1947 года я собрался навестить Караковичи. Говорили, что дороги разбиты войной и стали непроезжими, но мы отправились в путь. Ехали в сторону Рославля через Малоярославец, Медынь, Юхнов. Шла жатва. В лесах поспели орехи. В некоторых местах автомобиль наш с трудом выбирался из ям и колдобин, но в общем добрались успешно.
Прошедшая война на каждом шагу напоминала о себе. По обе стороны дороги многие деревья стояли со скошенными снарядами верхушками. На месте веселых деревень поросшие бурьяном пепелища да уныло торчащие над землей «фасады» убогих землянок. Кое-где начинали строиться: государство давало для этой цели ссуду. Конечно, сначала строили домики бедные, маленькие: только чтобы жить.
Когда подъезжали к Екимовичам, вспомнил Ивана Михайловича Куприна — камнебойца. Сердцу дало толчок место, где на полотне строящейся дороги встретились мы и сошлись характерами. Ивану Михайловичу я многим обязан. Он учил меня жить, учил с юношеских лет ненавидеть несправедливость и презирать тунеядцев. Когда я сейчас обозреваю прожитое и совершенное, я не могу не помянуть добрым словом этого своего учителя жизни.
По пути к нашей коненковской усадьбе проезжали то место, где была когда-то пчельня Егора Андреевича. Этот расстриженный монах научил меня читать и писать. Он знал наизусть множество народных сказок и сказаний. Я без конца слушал его были и небылицы. Передо мной расстилались скатерти-самобранки, я летал на коврах-самолетах, восхищался Ерусланом Лазаревичем, Бовой-королевичем, слушал былины и сказки о славных русских богатырях. На пчельне Егора Андреевича запали мне в душу многие народные мечты и фантазии.
Мне довелось постранствовать по белу свету. Я пересекал океаны, в Риме и в Греции с восхищением созерцал шедевры античного искусства, проплыл вверх по Нилу половину Африки, жил в Америке. Но никогда не забывал о родной земле и часто в снах видел курганы над Десной и улицы Рославля, где, жадно учась, овладевал знаниями. Возвратившись в СССР, я ни одной минуты не чувствовал себя иностранцем. Все вокруг — и хорошее и плохое, и радостное веселье, и тяжелое горе — было моим. За все я был в ответе, всем был заинтересован, все принимал близко к сердцу. И когда ко мне приставали с вопросами о том, какова советская жизнь, я недоумевал и огорчался. Почему должен я вроде некоего путешествующего мистера Твистера произносить комплименты по поводу увиденного, делать сравнения с Америкой, умиляться тому, что составляет и мою сущность — сущность советского художника! Было такое ощущение: просто я давно не был дома.
Я добрался до родной деревни. Но на месте ее увидел одни головешки. Ничего не осталось и от гнезда Коненковых. Родное подворье я узнал по камню, который издавна лежал у ворот. И следа не осталось от моей мастерской. Погибла большая, многофигурная композиция «Пильщики», которую из-за ее огромной величины я не мог вывезти в Москву и оставил в сарае в Караковичах.
Земляки мои ютились в землянках. Население деревни — это главным образом женщины, старики, дети. Мужчин почти нет. Инвалиды и вдовы рассказали мне о том, что видели и пережили, о дорогих и близких, «побитых» на войне. Жили наши деревенские голодно, трудно, но не падали духом.
— Ничего, Сергей Тимофеевич, обстроимся, — видя, как я запечалился, утешали сердобольные женщины, многие из которых остались вдовами и сами нуждались в утешении.
А всюду, куда ни глянешь, дзоты, окопы, разбитые орудия, снарядные гильзы. По всему видно: жестокие шли бои на рубеже Десны-реки. На поросшем бурьяном, незасеянном поле около деревни Сушня насчитал двенадцать подбитых танков. Я до слез огорчился, узнав, что они — советские. И долго не шли из головы эти обгорелые, с поникшими хоботами пушек танки.
Возле одной из землянок я увидел своего сверстника Илью Зуева — друга детства, сына богатыря — кожемяки Виктора Ивановича Зуева. Илья Викторович прямо-таки обомлел, когда увидел меня. Столько лет прошло! Вместе с ним, на одной лавке, мы сидели в деревенской школе, водили пальцем по букварю.
Илье Викторовичу за семьдесят, а он хоть куда. Работает в колхозе: пашет и косит. Это и его руками поднимается подорванное войной колхозное хозяйство. И вот сидим мы рядом. Деревенские все тут. Пошли в ход московские припасы. Народ повеселел. В руках Ильи Викторовича появилась гармошка, а в глазах молодой задор — какая еще там старость! Тогда я и решил вылепить Зуева. В поисках подходящей глины лазил по оврагам, взбирался на кручи, сидел над Десной и думал, что нигде в мире нет такой красоты. Никакая прославленная Венеция на мутных лагунах, никакие красоты версальских парков не сравнимы с нашими зелеными дубравами и необъятным вольным простором!
Вспоминаю, как в день приезда на ночлег нас поместили в шалаше, устроенном из тяжелых пахнущих хлебом снопов ржи. Я встал до рассвета. Вышел подышать чудесным деревенским воздухом. Солнце поднималось из-за Десны. Я поразился, увидев девушку-пастушку. Раньше ее лицо ничем не казалось мне примечательным. Но когда я увидел ее, озаренную лучами восходящего солнца, в тот момент, когда она целиком была поглощена своей работой, эта курносая девушка в ситцевом платье показалась мне удивительной красавицей. Освещенное ранним солнцем лицо, вся фигура ее, обвеваемая легким ветерком, приковала мое внимание. Мне пришли тогда на ум удивительно верные слова Тараса Григорьевича Шевченко:
«Много, неисчислимо много прекрасного в божественной бессмертной природе, но торжество и венец бессмертной красоты — это оживленное счастьем лицо человека. Возвышеннее, прекраснее в природе я ничего не знаю».
Ощущение возвышенной красоты человека-труженика не покидало меня, становясь плотью портрета И. В. Зуева. Крепкий, моложавый, улыбающийся, он твердо стоит на родной земле. В одной руке он держит косу, в другой — брусок. Человек-труженик.
По плечу молодцу все тяжелое.
Не боли ты, душа, отдохни от забот.
Здравствуй, солнце да утро веселое!
Я верил в свой крестьянский род, я любовался им. Я начинал постигать жизнеутверждающее начало трагического видения у деревни Сушня. Там застыли навсегда наши советские танки. Но с Урала пришли новые бронированные пахари войны, и прах ненавистных фашистов навсегда исчез в земле наших предков. Страшной смертной ценой оплачена наша победа над германским фашизмом. Но свобода Родины, но завоеванный народом в 1917 году социальный строй остались нашим достоянием навсегда.
Я обошел и объехал окрестные места. Ведь не был на родине с лета шестнадцатого года, когда приезжал в Караковичи хоронить отца...
Я наведывался в Караковичи не один раз.
Оживали Караковичи. Радостно было видеть зреющие на колхозных полях хлеба.
Как-то шел я полем. Солнце светило. Жаворонки в вышине заливались. Чу! Слышу, трещит — трактор катит по полевой дороге. На тракторе восседает молодец, гордый такой, загорелый, ни дать ни взять — Микула Селянинович на железном коньке!
Поравнялся со мной, заглушил мотор, соскочил на землю. Разговорились. Я спросил его: как идет работа?
Он же звонким голосом ответил: «Хорошо!»
Я спросил его: откуда он и как его фамилия?
Все рассказал мне о себе «Микула Селянинович». Он прицепщик, а сейчас выполняет обязанности тракториста. Живет в Кривотыне, зовут его Леней, ему 17 лет, а фамилия его Коненков.
Я знал его отца Ивана Ильича Коненкова и рассказал молодому трактористу, как пахал его батюшка. Лошаденка у Ивана Ильича была плохонькая, а голос натужный, здоровый. Бывало, по весне пашет под яровые и кричит, и кричит. Пойдешь по воду и слышишь, доносится от Кривотыни зычный голос: «Но! Но! Пошла!»
Соседи при встрече непременно друг другу скажут: «Иван Коненков пашет».
Солнечный паренек, с которым я беседовал, стоя возле пышущего жаром трактора, показался мне олицетворением будущего. Он вытащит своим железным конем разоренную войной деревню! Перед ним открыты все дороги, все пути.
Поразили и восхитили меня в тот раз женщины-колхозницы. Страшные испытания и невзгоды обрушила на них война, но они не согнулись в горе. Как подлинные хозяйки своей земли, они неустанны в труде и в восстановлении жизни. Сколько в них оптимизма и жизнелюбия! Под этим впечатлением родилась моя «Колхозница».
В 1957 году, когда я гостил летом в Караковичах, мои односельчане устроили чудесное гулянье над Десной. Под звуки гармошки заразительно плясала проворная Настя Алтухова — прекрасная труженица и активистка, жена колхозного бригадира, заботливая мать, примерная хозяйка.
Деревня на косогоре над Десной поблескивала в серебристом лунном свете новыми, крытыми дранкой крышами. На самом высоком месте в центре деревни Конята стояло новенькое, рубленное из звонкой сосны здание школы. Вот и поднялась моя родная земля после варварского опустошения фашистским нашествием, поднялись из пепла новые дома, снова забурлили весенние соки, и над Десной полились свободные песни!
Свободное копирование
