-514-

Александр

25 ноября 1903, Удельная

Дорогой Алтоша!

Вчера вечером получил твою открытку из Ялты и весьма оной порадовался. У вас там, судя по газетам, приятная погода, а у нас -- типичная для Питера шлеп-мороз, слякоть и всевозможная метеорология.

О Рейтлингере я имею столько же понятия, сколько и ты, т.е., что он -- на лоне Авраама уже 10--15 лет тому назад, побывав предварительно инспектором студентов в Киевском университете. Но последнее, кажется, миф. Бывал я три раза в Киеве разновременно, наводил мимоходом справки, но ответы сводились к нулю. Вспомнил я о нем, читая некролог Момзена: если помнишь, у Рейтлингера вся история, которую он нам преподавал, покоилась на Момзене, как земля на китах... Во всяком случае, царство ему немецко-небесное.

От наводнения я не пострадал, ибо живу, благодаря твоим щедротам и неоплатному долгу перед тобою,-- на высоте (не Ауербаха), в Удельной[1], под Петербургом и для посещения столицы езжу ежедневно по чухонской дороге, не признающей верст и измеряемой километрами, коих я делаю по 8 каждый конец и смешиваю их с килограммами. За езду с меня взыскивают по 16 р. 35 коп. в год и выдают мне годовой билет с моим портретом.

Черман меня на улице не бил, и я продолжаю быть по-прежнему с ним дружным. История с Черманом -- грустная, алкогольная. Ты поймешь поступок Чермана, если я приведу аналогию с собою. Несколько лет тому назад ездил я из Питера в Варшаву к профессору Амалицкому, который изобрел тогда ископаемых допотопных парейазавров. В Варшаве я пробыл всего один день, от утра до вечера, и весь день ходил из портерной в портерную и усердно тянул пиво. От этого усердия разыгралась так фантазия, что я перед тем, как сесть в поезд, послал из Варшавы телеграмму в редакцию о своей блаженной кончине, рассчитывая на то, что по приезде в Питер я прочту в газете свой некролог и узнаю из него, что я был за человек и что за писатель. Телеграмма эта, однако, успеха не имела, шума наделала, но некролога не вызвала -- и я был посрамлен. Буквально то же самое случилось и с Черманом, без просыпа пьющим с утра до ночи и с ночи до утра уже второе десятилетие. Пьяная фантазия нарисовала ему то, чего никогда не бывало ни с Булгаковым, ни с Раммом[2]. В пьяном же виде он и дрался, и, может быть, еще и будет драться. Малый он очень добрый, но вся его беда в том, что от него непрерывно водочкой, душенька, пахнет и место ему не на улице, а в клинике Бехтерева или в пьяной колонии Ольдерогге. Кстати, эта, основанная Ольдерогге и мною колония в финляндских шхерах, действует. Если запьешь, милости просим к нам. Можешь присылать также и жену, и детей, и даже мамашу.

Хулиганы меня на улицах за фалды не хватали. Хулиганство не так страшно, как о нем расписали газетчики. А расписали репортеры потому, что папаше с мамашей кушать нада.

Поживаю я тускло. Зарабатываю мало. Буренин умышленно затирает и не печатает А. Седого потому, что ненавидит Антона Чехова и мнит, что Антон вкупе с Александром настраивают против него (т.е. Буренина) старика Суворина. Гей убежден, что при каждом твоем свидании со стариком на гостиницах, где вы встречаетесь, выкидывается флаг с надписью: "Долой Буренина!" Не удивляйся этому. Наша редакция искони была помойной ямой, полною сплетень. Ты помнишь событие из времен нашего студенчества: Пастухов не заплатил тебе какой-то мелкий гонорар потому, что я ему был должен какую-то мелочь. Так и Буренину стоит поперек горла наше родство. Но ты не обращай на это внимания, ибо самые персонажи того не стоють...

Лучше напиши ты мне вот что (и, пожалуйста, напиши!): могу ли я со своим опороченным нововременским именем послать какую-либо свою беллетристическую вещь в "Русскую мысль"? Не дивись тому, что я задаю такой вопрос. Научен горьким опытом. Условился я как-то раз с К.Н. Михайловским[3] дать ему что-то такое в его толстый журнал. На мое несчастие, на другой же день Буренин выругал в "Новом времени" его журнал -- и Михайловский поспешил сейчас же прислать мне по почте вежливый отказ с указанием "на независящие обстоятельства". Так я и не попал в толстый журнал. Не повторится ли то же самое, если я сунусь в "Русскую мысль"? На сей вопрос ответь, пожалуйста. Предварительно я прислал бы свою работу на просмотр тебе не как соредактору, а как брату.

Живу я писанием третьего глупого исторического романа в "Полицейских ведомостях". Был напечатан "Наполеон в Москве", печатается "За правого -- Бог", и в 904 году будет печататься говно под титлом: "На высотах Кавказа". Все эти романы то же самое, что "Страшная ночь" или "Черная звезда" и т.п. Каждый из них дает мне полторы тысячи в год. Этим и живу. У доброго господина Суворина зарабатываю весьма мало: молодежь -- ей же честь, место и поклонение,-- забивает меня по закону Мальтуса, как оно и должно быть.

Задумываюсь я вот над чем, вернее, лелею мечту: уйти из ямы на солнышко и обсушиться. А сделать это хотелось бы так. Купить где-нибудь в Малоросии, в глуши, десятины полторы у річкі з раками, построить из кизяка хатыну и замуроваться. На землю ассигновать рублей 300, на хатину -- рублей по 100 за комнату. Это я, пожалуй, наскреб бы. Старшие дети скоро уйдут под красную шапку, а гимназист уже в 3-м классе: стало быть, можно старикам подумать о той стране, где не апельсины зреют, а где тишина, мир и, главное -- рубль есть рубль, а не гривенник, как у нас в Питере. Ты с Хохландией знаком лучше меня: не знаешь ли такого глухого уголка? Если знаешь -- напиши. В ножки поклонюсь. Нет ли чего окрест Линтваревых? Можно бы и под Таганрогом, но уж очень там безотрадно и голо. "Степь" хороша в твоей книге, но отвратительна под этим градом, нас с тобою вскормившим. Но это все -- мечты...

Ты спрашиваешь, что поделывает Миша?[4] То же, что и поделывал раньше, т.е. контрагентствует у Суворина, издает за свой счет Габорио, изощряется по-видимому, откладывает кое-что в кубышку, по утрам стряпает вместе с супругою обед, съедает его в 2 часа, в 3 едет на Невский в контрагентство, по праздникам сидит дома и смакует, получает жалованье хорошее, убежден, что за квартиру надо платить треть своего бюджета, семейно счастлив, за будущее страшится и на горизонте в качестве путеводной звезды видит не суворинское, а собственное контрагентство. Малый -- по-прежнему милый, добрый и отзывчивый, но видимся мы с ним редко, ибо живем на разных полюсах. Дети его очень милы. За два года я у него два раза обедал, допущенный к столу в роли бедного родственника. Журнал свой он печатает только для себя[5], а не для публики: ждет все денег на издание, а откуда -- не знаю, да, кажется, и сам он не знает.

Дофин объявил об издании в 904 г. собственной газеты "Русь", но объявление, зазывающее подписчиков, напечатал только в одних "СПб ведомостях", ибо добрый г.Суворин напечатать оное в своей газете отказался. Причины отказа мне неизвестны. Кутерьма произошла немалая: болото наше взволновалось, и многие сотрудники готовятся в перебежчики. Кактус -- первый. Я не собираюсь перебегать. Сейчас только, между этими строками сорвал листок жидовского календаря и прочел "Правила практической философии". Как раз -- по мне, мой, так сказать, идеал. Посылаю эти правила тебе к сведению и руководству. Пользуйся ими и будь счастлив.

[Вырезка из календаря.]

Правила практической философии

Кто хочет не страдать от боли,

Тот должен срезывать мозоли.

Беги от праздности, обмана не терпи,

Днем кушай, ночью спи.

Чтоб в чистоте хранить все существо свое,--

Меняй ты каждый день белье.

Коли укусит кто тебя куда-нибудь,--

То почешись и все забудь.

Очень возможно, что предстоящей весною я побываю в Севастополе[6] -- собирать на месте материал для будущего исторически-говенного романа в те же "Полицейские ведомости" на 1 1/2 тысячи. Может быть, загляну и в Ялту. Но ты не пужайся: во 1-х, это лишь -- "может быть", а во 2-х, тебя беспокоить я не буду.

Как ты живешь-поживаешь? Собирал я много лет все, что попадалось в печати о тебе[7], до карикатур включительно. Собрал порядочную толику -- и теперь не знаю, что с этим хламом делать. Не прислать ли тебе?

Черкни, друже, ответ насчет "Русской мысли" и насчет Хохландии. Твои письма -- большая для меня отрада, хотя сам-то я и плох уже стал по этой части: меня надо кольями подымать, чтобы я написал письмо.

Отчего это под старость почерк становится мелким? Не насмешка ли это со стороны г-жи Природы? Глаза таё, а почерк тае...

Жена кланяется.

Весь твой А.Чехов.

Чтобы доказать тебе мою пламенную любоф, посылаю заказным. Цени!