-512-

Александр
 

22 августа 1903, Удельная

Твое quousque {Доколе (лат.).} заставило меня залезть пятернею в затылок и довольно-таки жестоко провести несколько борозд по шкуре ногтями. Ровно за сутки я произвел ту же самую операцию в Москве за твоим письменным столом на Покровке[1], где я написал два письма на твоей бумаге, заключил их в два твоих же конверта, но марки наклеил свои. При входе в твои Палестины был немного испуган огромным чемоданом твоей горничной Маши, напоминающим тюр-нюр, по ошибке надетый на перед вместо зада. Этакая благодать!.. Вспомнил при этом нашего, ныне иже во святых учителя греческой школы Николая Спиридоновича Вучину, который, во избежание расходов на родины и крестины, изнасиловал ученика Νικ?λαος Βογαζιανος'а за что и получил одобрение со стороны "попецытеля" (?φορος) школы Е.М.Маврокар δατος'а. Второй уцытель Спиро Ли-куди при этом только завистливо облизывался и награждал оплеухами Γεοργιος'а Αντονοπουλο. Хорошее было время и хорошие были люди. Вспомнил я и доисторического Чакана, боявшегося, чтобы его сын Митя не получил Sâvicepi за цево сто маладая целавека харосая, а бляди много ходите. Вспомнил попутно и учителя французского языка Турнефора, который "родити хоцети -- свецика нема".

На все эти воспоминания навело меня чрево твоей Маши, сообщившей мне, что и сама, она и чрево ее висят на волоске и могут быть изгнаны Ольгой Леонардовной[2] за злоупотребление коитусом с женатым человеком, мне неизвестным. Об этом женатом, но блудливом человеке составил я себе понятие для него нелестное: плохой он эстетик. Позволь по этому поводу войти с ходатайством к моей милой belle-soeur: не простит ли она виновную? Ведь в недалеком будущем картина повторится с теми же подробностями. Я всегда в таких случаях вспоминаю Гекубу, которой нет дела ни до чего. Не забывай, что женская сорочка есть занавес перед входом в общественное собрание, куда допускаются одни только члены с обязательством во время пребывания в нем -- стоять. Не забывай и будь снисходителен.

Насчет abutere patientia tua {Злоупотреблять твоим терпением (лат.).} и спряжения на все лады глагола tacere {Молчать (лат.).} -- прости великодушно. Ты врач и довольно солидный психолог. Люблю я тебя во как, подчас даже тоскую по тебе, но, вероятно, годы берут свое: мне легче съездить в Ялту или к диаволу и аггелом его на кулички, нежели написать письмо. Казалось бы, акт нетрудный, но... прямо необъяснимое "но". По совести сказать, выдохся, остроумие исчезло, и я, украшаясь сединами, подхожу целиком под формулу В.Черниговца, который изрек:

Живу не авантажно,

Но не кляну судьбу --

Ебу хотя неважно,

Но всё-таки ебу...

Ergo -- горизонты сужены (от слова узкий, а не суженый-ряженый), и несмотря на природное благодушие, ношу в своих кровяных шариках бациллу добродушного пессимизма вроде желания дать всем трем Сувориным -- отцу, Дофину и Михаиле -- вселенскую смазь. Пишу глупые большие романы, от которых градоначальник приходит в восторг (это -- не факт, а истинное происшествие), и с некоторой дозой недоверия смотрю на брата Мишку, который завидно и жизнерадостно верит в себя и снабжает суворинское контрагентство английскими романами собственного сочинения. Гений и талант и боготворим женою.

Благодаря твоим милостям и моему перед тобою неоплатному долгу я живу не только благоутробно, но даже гордо и счастливо: копаюсь в огороде, взращиваю кабачки, синенькие и помидоры, благодушествую под тенью подсолнухов и читаю "Петербургскую газету", которая в каждом номере преподносит читателям твои изречения вроде того, что когда ешь зимою свежий огурец, то во рту пахнет весною. После каждого такого изречения я усиленно пускаю в ход зубную щетку из упорного неуважения к твоему таланту.

В детородстве я тоже счастлив счастьем парижского буржуа. Мой Николай, прослужив 4 года матросом на Дунае[3], теперь совершает второе кругосветное плавание на пароходе "Корея" Восточно-Азиатского пароходства, исповедывает все религии сразу и снабжает меня, старого естественника, экзотическими раковинами, чучелами рыб и занимательными сведениями о китаянках, японках, индейках и о том, что он ΙΙωλλων δ'ανθρωπων ε?δε, και νωον εγνω (если ты не забыл "Одиссею" -- "много людей видел и ума приобрел"). В общем, малый интересный и физически настолько заткнувший меня за пояс, что я в те моменты, когда он вдыхает дым отечества, стараюсь при прогулках с ним держаться людных улиц и избегать глухих переулков. Были жалобы благородных девиц на изнасилование, но я их отклонил, предоставив их международной Гаагской конференции на том основании, что моряк пользуется преимуществами экстерриториальности. В 905 году он идет под красную шапку и, конечно, во флот.

При его приезде я достаю с полки своей библиотеки житие Николая-угодника, мирликийского чудотворца и иже во святых отца нашего, и читаю то место, где говорится о мешочке денег, тайно опущенных в баню через окошко, чтобы предотвратить растление непорочных дев, коих отец, по бедности, хотел направить в Таганрог к Потоцкому. Но я всегда опаздываю: пока я читаю душеспасительное житие, девы увлекаются морским мундиром, и моя баня, построенная на твой счет... Не хочешь ли побывать в ней? Тебе, как женатому человеку, никто этого во грех не поставит. Была, между прочим, и печальная страница: Николай нечаянно убил мою любимую собаку. Оба мы с ним были подавлены, потому что из таблицы Менделеева был вычеркнут бромо-иодо-хлор, рожденный селитрою от азотноватого ангидрида. В химии получился большой пробел.

Второе чадо -- твой quasiкрестник Антон[4], незаконный мещанин г.Новгорода, служит в типографии доброго господина Суворина наборщиком, весьма доволен своим положением, переживает 18-й год выхода из тех ворот, откуда весь народ царя почитает, к родителю (за неимением матери) питает самые дружественные чувства и Потоцкого не признает в силу дегенерации, унаследованной от Анны Ивановны. Скромен, тих и доволен своим положением. Прислуга на целомудренные покушения не жалуется, что меня удивляет, ибо по наследственности ожидал я большего.

Третий сын Мишка ныне -- ученик III класса гимназии, получает пятерки (ох!), взасос читает Антона Чехова, участвует в любительских спектаклях, ходит в калошах, меняет девиц, как ничего не стоящий материал, вдумывается во все окружающее и иногда задает мне глупые вопросы вроде:

-- Ob ich meinen berumten Onkel Anton irgendmal sehen werde um ihn zu küssen, wissen Sie, meine schlechte Papa und Mama -- ihn herzlich küssen... {Увижу ли я когда-нибудь моего знаменитого дядю Антона, чтобы поцеловать его,-- сердечно поцеловать, мои дурные мама и папа (нем.).}

Иногда бывает разговор и такой:

-- Que ce que tu as, mon gamin, dans ton lit? С'est le рог trait d'une nouvelle victime de ton amour?

-- Non, papa, c'est le portrait de ton frère Anton, que j'adore de tout mon coeur {-- Что это у тебя в постели, мой мальчик? Портрет какой-нибудь очередной жертвы твоей любви?

-- Нет, папа, это портрет твоего брата Антона, которого я обожаю всем сердцем (фр.).}.

По некоторым соображениям мамаши сочинения Антона Чехова были подвергнуты остракизму как возбуждающие в молодом уме размышления не по возрасту, но (сволочь... ты проклятая) в торф-клозете были найдены забытая арифметика, розовый бантик и сочинения Вашей милости. Мамаша еще сопротивляется, но я махнул рукой: от язв не убережешься.

А язва действительно великая: мамаша его и французскому, и немецкому, и разным несуществующим языкам, и богомолию, и арифметике обучает, а он, подлец, Антоном Чеховым засасывается... Ну, не подлец ли?

Моя законная половина с течением веков приобрела все качества счастливой буржуазки -- наростание подкожных жиров и жидовский животище, который мой друг д-р Ольдерогге советует массажировать катанием булыжника. Начинаю, опять-таки с течением веков, подозревать, что некоторые болезни -- "ночи безумные" -- к 50 годам у иудейского племени обостряются.

Не желаю тебе быть на моем месте. 26-го августа еду на Кавказ на бальнеологический съезд. У тебя в Ялте не буду. Только что вернулся с водопроводного съезда в Нижнем. Изучаю российские пути сообщения и сердечно дал бы за это изучение Суворину и К0 в морду: т.е. Суворину-fils'у. Будь здоров.

Твой А.Чехов.

Кстати, ты знаешь, что я Почетный член (П -- большое) Киевского Литературно-Артистического Общества? Выходит, что родина меня признала и что настоящий-то талант я, а не ты -- говно собачье, почетный академик. Когда будут меня описывать за долги, коих у меня нет, то покажу судебному приставу диплом. А ты что покажешь? То, что показывает Чохову богоглаголивый Аввакум?! То-то и оно. Timeo Danaos, et dona ferentes {Бойтесь данайцев, дары приносящих (лат.).}. Капут твоей славе. Пропадай твоя телега, все 4 колеса! Скажи вместе с Камбуровым (помнишь?): "Иби васу мать!" Глубокий был мыслитель!....

Видел в Москве мимоходом Мих. Мих. Чохова в доме бр. Бубновых, видел и Григория Мих. Чохова. Оба -- Чоховы, и оба -- дом братьев Бубновых. Алексея Долженкова не видел, но зато узрел какого-то ископаемого парейазавра девонской формации, который облобызал меня в том же доме бр. Бубновых и сказал мне, что он знаком с Антон Палчем. "Они у нас -- триумфатор".

Я его поправил, сказав, что ты -- квинквегломерат {Пятисоставный (лат.).}, и он записал это благоговейно на бумажку, спросив меня предварительно, что это за чин. Таким образом, слава твоя, подорванная моим талантом, восстановлена в доме бр. Бубновых. Feci quod potui {Сделал что мог (лат.).}.

Привез из Нижнего объект для своего архива -- открытое письмо с твоей личностью и с подписью: "А.Н. Потапенко"[5]. Типография Лейбы Прохера, Белосток. Цензурой разрешено... Это, Антоша, не обидно для твоей жены? Не примут ее на основании этого документа за жену Достоевского или Шекспира? Transit gloria, transit... {Проходит слава, проходит (лат.).}

Опять кстати: прели мы на съезде в "Общественном собрании" трактирного пошиба, и здесь я на одном из мраморных столов встретил надписи:

Ubi sunt, qui ante nos in mundo... (fuere)? {Где те, которые до нас жили на свете? (лат.).}

Под этим подпись:

Rp. Adrenalini Phoeli 0,0...

Natri benzoicu 0,00

Beata est in coelo {Блаженство на небе (лат.).}.

У нас полная осень. Листопад и идиллия. Наступает та тишина, которую я так люблю. Ревет ли зверь в лесу глухом, поет ли дева за холмом -- мне не слышно. И так это -- завидно хорошо: в кабинете горит лампа, жена сидит у письменного стола и ищет блох, гость говорит о барометрическом давлении, репетитор: "Представьте себе, числитель на числитель дают произведение, которое делится на взаимное произведение знаменателей".

Евлампий Михайлович Дробязгин, убеждавший меня, что дробь на дробь дает дробь, еще не умер.

Так как у меня чистый загородный воздух, то из моего дома образовался притон людей[6], дышащих чистым воздухом, кильками, сардинами и иногда спиртною монополией.

В качестве родителя, несущего августовские расходы на учебники и просматривающего их, узнал, что в Европе 182 мили и что в естественной истории за мои 2 рубля кто-то кого-то целый день ёбить и ёбить и через того короткий жизен имеет -- не то шимпанза, не то удав. Во всяком случае не мы с тобою. Кроме того, гриб поганка отличается (от кого?) пластинчанностью. Умудрился и проникся.

Сочинитель разных дел,

Всем прелестным завладел

Всем сочинить успел...

"Ты часливай, Антоса, зацем грецускай знаис", а я так несчастлив: как только скажу своей Селитре, что у нее под хвостом македонское восстание, так она рычит.

26 августа уезжаю на Кавказ, на бальнеологический съезд. Поручаю жене отправить это многописание. Не будь свиньей вроде меня. Каждая твоя строка -- весенний праздник.

Tuus А.Ч.

Ближайший адрес: Типлис, где Агоп Агопыч одними жопами 2 свечка тушить, где его маменка первый бардак содержить, в редакцию газеты "Кавказ".

Будь благоутробен.