1902

 -506-

Александр
 

17 января 1902, Удельная

Браттец!

Сегодня в России два великих именинника -- митрополит С.-Петербургский Антоний и ты. Но так как митрополит безбрачен, а ты женат на женщине с усами[1], то я и поздравляю с ангелом не его, а тебя. Старая Наташеву присоединяется к приветствию, душенька. Цуцыки виляют фостами.

С "Россией" случился грех. В воскресенье 13/I Амфитеатров напечатал фельетон "Семейство Обмановых" -- глупый и бессодержательный, который публика читала с недоумением. Но когда догадались под "Обмановыми" понимать "Романовых", то фельетон получил другой колорит -- подлейшего пасквиля, направленного в интимную сторону царской семейной жизни. Жена Амфитеатрова рассказывает, что Old, написав этот фельетон, отправил в типографию с загадочной улыбкой и с словами: "Пусть не говорят, что я ничего не делаю!" Увидев на другое утро фельетон в печати, он сказал: "Болваны, они не поняли, что они напечатали!" В понедельник 14/I произошли такие события: в 8 ч. утра прибыл на квартиру к Амфитеатрову альгвазил и пригласил его с собою немедленно к градоначальнику, а через 1/2 часа к г-же Амф. прибыл новый альгвазил и изрек: "Ежели желаете проститься с мужем, спешите на Николаевский вокзал к 9-часовому поезду". Баба прилетела за 3 минуты до отхода и нашла своего супруга в отдельном купе 2-го класса с двумя мужами по бокам. Она успела сунуть ему 25 руб., ибо за спешностью в чемодане ему было отказано. После 3-го звонка его повезли в Иркутск для поселения в одной из деревень, где нет ни бумаги, ни чернил.

Около 10 ч. утра в квартире виновного был произведен обыск; около 11ч. обыскали редакцию "России", после чего сотрудники ушли в трактир "Белград", где и пребывали весь день, ибо составлять номер газеты было запрещено. После обеда в тот же трактир прибыли метранпажи и наборщики, ибо пришли два чиновника, отобрали все рукописи и запечатали типографию.

Того же дня в 9 часов вечера ответственный редактор Сазонов был препровожден на жительство в Новгородскую губернию. В тот же день, по слухам, иркутскому генерал-губернатору была послана шифрованная телеграмма, содержащая в себе судьбу Амфитеатрова. "Россия" до сих пор, уже 4-й день, не выходит. О ее приостановке и мотивах приостановки писать запрещено.

Интересно, что в обществе и в редакциях никто не жалеет Old'a и все единодушно именуют его подлецом {Т.е. не за фельетон, а вообще подлецом.-- Прим. Ал. Чехова.}. Единодушие поразительное. Затем пошла разная глупая молва, будто его воротили тайно и посадили в Шлиссельбургскую крепость, по другой версии -- в пересыльную тюрьму и т.д., но все это -- такая же чепуха, как и слухи о кончине Толстого, которого уже несколько месяцев отправляют на тот свет для того, чтобы посмотреть, предадут ли его погребению по обряду собачьему или христианскому? Далее, говорят, будто Old написал сей фельетон с целью напакостить Сазонову и Дорошевичу, но более прозорливые утверждают, будто он сделал это, подкупленный Сувориным. Во всяком случае психология поступка, повлекшего за собою знакомство с Иркутском и оставление без куска хлеба сотни работников, остается для всех мыслящих и немыслящих глубокою загадкою.

В октябре прошлого года я был на кавказском берегу Черного моря в Гаграх[2], где принц Ольденбургский строит русскую Ниццу. Там я перенес воспаление левого легкого и увез оттуда, кроме приятных воспоминаний, остатки этого воспаления, дающего чувствовать себя и до сего дне, и серебряный портсигар с сапфиром -- подарок принца. По моей просьбе принц обещал прислать тебе маленькую серебряную медаль для ношения по праздникам, если ты когда-либо попадешь в церковные старосты, о чем я тоже хлопочу в высших сферах. Благодари, душенька!

Люди, близко (будто бы) стоящие к тебе, утверждают, будто супруга твоя требует тебя к себе по этапу. Хорошее дело. Говорят также, будто не нынче-завтра и Потапенку вышлют по беспроволочному телеграфу. Удивительно! Отчего это про меня ничего не говорят? Оттого, душенька, что я человек благочестивый и с вольтерьянцами знакомства не веду. Так-то...

На Удельной у нас хорошо. Тишина, благорастворение, гриппы и прочее. Снег выше 2-х аршин.

Был на праздниках в Питере Иван из Москвы. Я его видел всего только два раза, а все остальное время созерцал у себя на Удельной его чемодан.

Теперь вдеть снех. Лес стоить неподвижно. На деревьях прыгають снегири. Ти-ихо, тихо... хорошо в такую погоду дома сидеть и глупые романы писать... Я и пишу; не только пишу, но и печатаю по пятачку за строчку в охранительном органе -- "Полицейских ведомостях". Это тебе не Англия!.. Када нима курица, кусай булиони...

Стар я стал, здорово стар! Ежели меня поставить рядом с родительницей, то едва ли кто поверит, что я ее чадо: скажут -- двоюродный брат. А Наташеву от старости уже в Юлию Пастрану[3] превратилась, хотя все еще и смотрится в зеркало. Мой Николай уже превратился в бугая и теперь живет у меня в ожидании операции (грыжа). Говорит густым басом и матюкает морским языком. Миша мой -- "краса гимназии", учится превосходно, утешает и радует учителей и директора, готовится быть "церкви и отечеству на пользу", но жидок, как сопля, и тонок, как глиста[4]. Сердце матери утешается, а мое -- возмущается...

Старик Суворин от старости стал уже из ума выживать. Рамолисмент приближается быстрыми шагами. Прежнего Суворина в нем уже не узнаешь. В театре уже по губе слюну пускает... Скоро, кажется, "токарю -- аминь"[5]...

О чадех же его плачет если не библейская Рахиль, то во всяком случае редакция... Была когда-то газета -- нет теперича газеты. Была яма, стало отхожее место. Так это публика и понимает. Нам, нововременцам, руку подают только действительные статские советники, а что пониже и помоложе, то воротит от нас нос, как от тухлятины...

Посылаю тебе портрет твоего литературного "крестного отца" Лейкина. Похож зело.

Косней в невежестве и неблагомыслии и не забывай своего

Старика Гусева.

Поклон матери, сестре и мулле, которого я не знаю.