24 мая. «Милый Митро! Был "отчим". Поговорили с ним спокойно и твердо. Я сказал, что посмотрю, как они будут вести себя и, сообразно с этим, поступлю. На его заявление, что я не должен был по закону тратить на похороны Володи больше 300 рублей, я спросил его: "Сколько раз и по скольку Вы брали у В. А. в долг и заплатили ли Вы ему что-нибудь?" Это его смутило, и смяло его наступление. Ну, не об этом мое письмо.
Седьмого июня мне назначили в НКВД визитацию для получения моего архива, забранного в Алабино в 1933 году. Там много писем и рисунков Володи. Можешь понять, как нетерпеливо буду я ждать этого дня. Могила Володи приведена в порядок. Тридцать первого, в сороковой день его кончины, заказана обедня у Ильи Пророка, где его отпевали. Все там его помнят и особенно тепло ведут себя.
Выходные дни я провожу у его могилы. Мне там всего легче. Приезжаю рано утром, уезжаю поздно вечером. Кладбище, обычно, совершенно безлюдно. Я работаю у могилы, читаю, лежу, и мне спокойно. Единственное место мне бы теперь на земле — это в монастыре. Мысль о самоубийстве — это не по мне. Я не люблю это слово — "самоубийца". А в моем возрасте кончать с собой — это просто неприемлемо. А вот зачем сердце переживает такие потери, не знаю?! Но знаю одно, что если ты обязан жить, то надо жить с достоинством и никому не в тягость. Я это и делаю по мере сил. И еще одно. Никогда не нужно замазывать свои ошибки и в твоих поступках, планах и намерениях обвинять людей. Я вижу теперь ясно, что детскость Володи была мудрость. Моя же мудрость оказалась суетою и безумием перед Богом.
Ну, довольно.
В открытую дверь террасы я все еще жду его».
Свободное копирование
