8 мая. Был у М.В.Нестерова. И он, и семья искренне опечалены гибелью Володи. «Талантлив, очень талантлив! Красив и интересен, как человек. Как радовались мы, когда он приходил к нам более спокойный, хорошо одетый, и мы знали, что он опять с Вами».
8 мая. Бийск. «Уважаемый М. МЛ Я глубоко потрясен Вашим известием о смерти Владимира Александровича. Потрясен, потому что он был для меня воплощением и носителем той культуры, тех черт человеческой души, которые к нашей скорби слишком редки и необычны теперь. Я питал к нему глубокое теплое товарищеское чувство. Иначе нельзя было к нему относиться. Я искал его в течение нескольких лет. И вот теперь, когда возможность встречи была так очевидно близка, ужасная неожиданность оборвала все мои надежды и планы на будущее.
Владимир Александрович был для меня дорог не только как близкий товарищ, с которым мне довелось скрашивать долгие годы северных зим, я ценил его творческую энергию, страстность, с которой он отдавался работе, силу и четкость его творений, которые, безусловно, изобличали в нем большого художника. Я надеялся, что этот крупный талант долго будет служить правде.
Мы познакомились с ним в больнице на Соловках, где долго лежали в одной палате. Мне бросилась в глаза нервность движений его гибкой, высокой фигуры. Мое же искреннее восхищение "Цыганским табором", прекрасно сделанным им в больнице, расположило Владимира Александровича ко мне, и мы стали друзьями. Занимая более устойчивое положение на Соловках, я взял его под свою опеку. С большой грустью вспоминаю сейчас наши "пиршества" в маленькой моей комнате. Кипятили воду, выкладывали на стол кусочек сахару, пайку ржаного хлеба и что-нибудь из полученных посылок. Заброшенные на далекий остров, оторванные от близких, низвергнутые на самое дно человеческих переживаний, в эти часы мы жили полными чувствами радости и возмущения. Видя его неприспособленность к "прекрасным" особым условиям тамошней жизни, я никогда не выпускал его из поля моего зрения, и когда вылетел на материк в марте 1932 года, я вытащил туда и В. А., мотивируя это его замечательными способностями. В начале 1933 года, когда у нас появились новости с досрочным отъездом инвалидов, я убедил его пойти на комиссию, в результате чего В. А. получил возможность уехать. Его работу я узнаю из тысяч подобных работ, и когда мне попало в руки издание "Евгения Онегина", я был крайне взволнован, увидев первую иллюстрацию — это он! Я решил искать фамилию художника и не ошибся. Я начал искать его самого и нашел.
Вы не поверите, что для меня первое письмо от В. А. было огромным счастьем. Во В. А. была замечательная черта большого товарища. Он очень любил хлопотать за людей, устраивать их, испытывая при этом внутреннее удовлетворение. Среда, которая окружала В. А. на Соловках, очень ценила его способности, относилась к нему с уважением, оказывала ему всяческое внимание. Во втором и последнем письме ко мне В. А. писал "о тяге к северным широтам, о грусти по ушедшем и, быть может, неповторимом во всю жизнь, о тоске по суровой красоте". Ваше печальное письмо ошеломило меня. Я подавлен горем. В полумраке надвигающейся ночи щемящее сердце пило тоску по невозвратным надеждам. Я посылаю Вам "тяжелые строки". В них одно достоинство — глубокая скорбь об ушедшем друге:
Ползет бесшумно полутьма.
Сжимая душу черной лапой,
Над строчкой траурной письма
Застынь слеза моя, не капай!
Тяжелый мрак осел вокруг.
Крадется хищным зверем рядом,
В твоих когтях погиб мой друг
С прекрасным сердцем, чистым взглядом.
Я вновь один. В огне тоски
Бреду сквозь ночь, теряя силы.
Что давит душу, как тиски.
Скрежещет по сердцу, как пилы.
Хохочет ночь под ветра пляс,
Гуляет горе по пустыне.
Вот почему во мне сейчас
Живая кровь по жилам стынет.
Прощай, прощай, тебя уж нет.
Ты скрыт холмом, остыл твой разум.
В глухой дали скорбит поэт.
Ушел таинственно и сразу.
Но я приду, приду к твоим полям,
Чтоб вспомнить жуткую невзгоду.
Сухую корку пополам,
Из кружки общей пили воду.
Да, я приду, чтоб в этот день
Сказать тебе, сжимая руки:
Пришел из русских деревень.
Храня их чаянья и муки.
Принес с собой из городов
Все, что не додала эпоха,
И буду я швырять свой зов
Вплоть до последней капли вздоха.
Кряхтит земля, по швам треща,
Зверей двуногих рыщет злоба.
Но ты — далек. Прости… прощай!
Я память сберегу до гроба.
Простите за чрезмерно длинное письмо, мне и сейчас не хочется отрываться. Я бы просил, если есть возможность, прислать мне его фотографию. А.Македонский».
Свободное копирование
