Условия жизни и быт русских эмигрантов сложились помимо их воли так, что Франция была и осталась для них чужой страной, к дальнейшим судьбам которой они были совершенно равнодушны. Многие из них смутно предчувствовали, что в сложной международной обстановке обстоятельства могут сложиться так, что капиталистическая Франция окажется в лагере государств, враждебно настроенных к их родине, о которой они, несмотря на свои многочисленные политические заблуждения и ошибки, ни на минуту не забывали. Если же дело дошло бы до вооруженного конфликта, то их положение в случае принятия ими французского гражданства сделалось бы совершенно невыносимым.
Вот почему о принятии французского гражданства для большинства русских эмигрантов не могло быть и речи. Выше было сказано, что это было неосуществимо даже при наличии такого желания. Юридически они оставались «апатридами» — термин, заменивший собою старое понятие «беженцы», а с точки зрения паспортной системы — «нансенистами». У многих из этих «нансенистов» в глубине души теплилась надежда, что рано или поздно кличка «апатрида» отпадет сама собой, а на смену certificat de Nansen придет тот долгожданный паспорт, глядя на который Маяковский воскликнул: «Читайте, завидуйте! Я — гражданин Советского Союза!» Главу о жизни, быте и нравах «русского Парижа» я заканчиваю описанием его умирания, то есть того исторически неизбежного процесса, который был ясно видим для каждого беспристрастного наблюдателя с первого дня рождения эмиграции, но о котором сама эмиграция не хотела и слышать.
Не думала она и о том, что физической смерти каждого отдельного эмигранта будет предшествовать долголетнее состояние инвалидности и старческой дряхлости. Вот почему среди сотен эмигрантских организаций, союзов, объединений и обществ не было таких, которые вплотную подошли бы к вопросу о том, куда девать многотысячную массу своих членов, что с ней делать, когда людям, ее составляющим, стукнет 70 или 80 лет.
«Отдушиной» явилось открытие под Парижем в конце 20-х годов убежища для престарелых, основанного англо-американкой мисс Пэджет. История этого учреждения, бывшего неразрывной частью «русского Парижа» более 20 лет, небезынтересна с бытовой стороны.
В 1934–1937 годах в течение летних месяцев я замещал в порядке совместительства штатного врача этого учреждения Э. Н. Бакунину по ее личной просьбе, что дало мне возможность близко познакомиться с жизнью этой в своем роде единственной богадельни и с ее обитателями.
После первой мировой войны, когда на международную финансовую арену выступили нувориши, то есть нажившиеся на войне миллионеры и миллиардеры, среди последних был распространен обычай посылать своих подрастающих сыновей и дочерей в Париж для овладения ими безукоризненной великосветской французской речью и для привития им «хороших манер» и «хорошего тона» так называемого «высшего общества».
В их числе оказалась и вышеупомянутая девушка англо-американского происхождения мисс Пэджет. В качестве воспитательницы и одновременно компаньонки для выездов «в свет» родители приставили к ней русскую княгиню М. Княгиня М. не только выезжала с ней «в свет» и учила ее хорошим манерам и великосветскому «тону», она попутно вбивала своей юной питомице-миллиардерше, что будущий расцвет Англии и Америки — где родились ее отец и мать — неразрывно связан с таковым же расцветом «будущей России», и притом, конечно, России царской; что «соль земли», с помощью которой эта Россия возродится, — русская сановная и чиновная знать; что сейчас эта «соль земли» находится в бедственном положении и что ее надо во что бы то ни стало спасти.
На этом поприще княгиня М. преуспела: семена, посеянные в голове ее воспитанницы, дали обильные всходы.
Потеряв вскоре обоих родителей, юная мисс Пэджет сделалась наследницей их миллиардов. Она пожертвовала несколько миллионов франков на устройство убежища для престарелых представителей «соли земли», где они, находясь в своей великосветской среде, по ее мысли, были бы избавлены от унижений и оскорблений парижской «толпы».
Для этой цели в 50 километрах от Парижа, в местечке Сент-Женевьев де Буа, была куплена громадная усадьба, возведен ряд дополнительных корпусов и арендован ряд подсобных помещений для служебного персонала. В 1928 или 1929 году убежище было открыто. Оно получило название «Русский дом» и существует по сей день, хотя его первоначальный облик с течением времени претерпел большие изменения.
В «Русском доме» призревалось 300 престарелых представителей санкт-петербургской и царскосельской знати.
Пожизненной директрисой его мисс Пэджет назначила свою воспитательницу княгиню М.
«Русский дом» сделался забавой праздной и скучающей от безделья молодой наследницы пэджетовских миллиардов. Она часто бывала в нем, лично обходила все 300 комнат, где оканчивали свои дни превосходительные и сиятельные обитатели. При выходе из этих комнат у нее на глазах были слезы, а ее кошелек все шире и шире раскрывался для оплаты разных затей, которые, как она полагала, должны были скрасить существование клиентов основанной ею богадельни.
Привыкнув обращать ночь в день и день в ночь, она, наплясавшись до изнеможения в парижских ночных дансингах, подкатывала в 3 часа ночи на «роллс-ройсе» к своему детищу, будила администрацию дома, стариков и старух и с помощью дюжины прибывших с нею лакеев устраивала «пир на весь мир». Лакеи разносили сановным клиентам богадельни зернистую икру, балыки, разные закуски-деликатесы, ананасы, бананы, груши, апельсины, виноград, шампанское, кофе, ликеры, торты, конфеты, печенье. 80-летние клиенты заплетающимся языком славословили свою благодетельницу. Эта последняя плакала от умиления и от выпитого шампанского. К 7 часам утра «сиятельные» старцы и старушки еле-еле добирались до своих «келий», а благодетельница отбывала в Париж в сознании выполненного ею долга по отношению к петербургской «соли земли», которой она дала возможность вспомнить старые времена.
Проходило несколько дней, и к воротам «Русского дома» ночью подкатывала уже целая вереница автомобилей во главе с «флагманской» машиной основательницы дома. Часовая стрелка показывала два часа. Ночная тишина мирного местечка оглашалась звуками гитар и хоровым пением, а вековой парк усадьбы вспыхивал яркими огнями иллюминаций. Скучающая англо-американка привезла с собою на этот раз цыганский хор: надо же, чтобы «соль земли» утешилась и почувствовала себя как бы в Петербурге с его загородными ресторанами, где в одну ночь прокучивались десятки тысяч золотых рублей и где прожигалась молодость и здоровье тех, кто окружал ее сейчас и стоял теперь одной ногой в могиле.
За цыганским хором — все новые и новые миллиардерские забавы: сердобольная мисс привозила с собою оркестры балалаечников, устраивала грандиозные фейерверки и гулянья, а однажды, наняв полсотни легковых машин, повезла все могущее двигаться население дома на скачки — в день розыгрыша президентского приза, когда на ипподроме собирается весь великосветский Париж. Сотни тысяч франков летели направо и налево, слава о благодеяниях бывшей воспитанницы княгини М. разнеслась по всему «русскому Парижу».
Любопытную картину осколков рухнувшего в бездну мира представляло население этого дома. Входя под его своды, вы вступали в царство теней: вот по широкому коридору плетется 94-летняя вдова варшавского генерал-губернатора; за нею — 80-летний флигель-адъютант свиты его величества. Его лицо перекошено от гнева, а беззубый рот шепчет: — И эта старая кляча (при этом он показывает рукою на генерал-губернаторшу) смеет утверждать, что у нее походка молодой альпийской серны!..
Вот комендант царскосельского дворца — свитский генерал-майор — делится с командующим войсками Московского военного округа новостью: население «Русского дома» на днях пополнится новым обитателем — светлейшим князем Голицыным. Они долго спорят о том, кто он: лейб-улан или лейб-гусар, припоминают встречи с ним, перерывают всю его родословную, отпускают на его счет полные яду насмешки. Обоим им — далеко за 80 лет. Весь мир для них сузился до последних пределов. За пределами воспоминаний о лейб-драгунах, кирасирах и кавалергардах их больше ничего не интересует.
Вы шли дальше по зданию и выходили в тенистый вековой парк. Там и сям все новые и новые тени: министры, губернаторы, сенаторы, камергеры, действительные тайные советники, фрейлины ее величества, статс-дамы, начальницы институтов для благородных девиц, светлейшие князья, графы, бароны — все то, что когда-то составляло остов потонувшего мира и что теперь доживало свои дни в маленьких кельях богадельни среди воспоминаний о молодости и о былом могуществе, богатстве, сытой, праздной и роскошной жизни.
Основательница «Русского дома» первоначально предназначала его лишь для тех, в чьих жилах течет «голубая» кровь. Обитатели его крепко держались за эту привилегию. Стоя перед лицом вечности, они с удесятеренной злобой и бешенством обрушивались на всякого, в ком этой крови не было и кого судьба занесла к ним в качестве временного или постоянного соседа по дому.
Сначала это явление было случайным. Среди их высокопревосходительств и их сиятельств вдруг оказывался старый армейский служака-офицер плебейского происхождения или какой-нибудь сомнительный дворянин, о дворянском происхождении которого никто ничего не слышал.
А однажды в «Русский дом» по личному распоряжению основательницы была принята — о, ужас! — журналистка.
В этих случаях во всех кельях поднималось злобное шипение и бешеная брань. Как! В среду патрициев затесались какой-то сиволапый армейский мужик и какая-то проклятая «слюнявая интеллигентка»!
Но время шло. Обитатели дома один за другим переселялись на расположенное рядом русское кладбище. Подули другие ветры.
Взбалмошной благодетельнице русских патрициев надоела сентженевьевская игрушка. Ее потянуло на яхты, в кругосветные путешествия, к миллионным ставкам в казино Лазурного берега и к другим развлечениям скучающих миллионеров. Она покинула Париж и перестала интересоваться своим детищем. Вскоре она совершенно от него отказалась.
«Русский дом» перешел в ведение французского министерства социального обеспечения и потерял свой сословный характер. Цыганские хоры, скачки, балалаечники и пэджетовские кутежи отошли в область преданий. Новые клиенты дома состояли из эмигрантских «разночинцев». От прежнего петербургского и царскосельского духа в его стенах не осталось и следа.
В конце 30-х годов тихое местечко Сент-Женевьев де Буа все больше заселялось русскими. На его малолюдных улицах все чаще и чаще слышалась русская речь. Первоначально это были близкие родственники призреваемых, потом появились дачники, кое-как сколотившие маленькую сумму, чтобы снять на месяц-полтора комнату в хибарке у кого-либо из местных жителей.
Разрасталось и русское кладбище, расположенное на окраине городка. Муниципалитет отвел для него обширную территорию, быстро покрывавшуюся свежими могилами и крестами. Родственники умерших в Париже эмигрантов отдавали все, что имели, чтобы похоронить прах близкого человека на этом кладбище, которое в их представлении стало чем-то вроде уголка старой России.
Свободное копирование
