Бабушкины рассказы - 146

[1] 29 ...умер другой граф... Федор Васильевич Ростопчин. -- Ф. В. Ростопчин умер 18 января 1826 г.

[2] 30 Он не пожалел и собственного достояния и прекрасный свой дом в Воронове также поджег... -- О намерении поджечь свое поместье Вороново Ф. В. Ростопчин признался С. Глинке накануне сдачи Москвы ("Вороново было сожжено собственною рукою графа". -- Записки о 1812 годе, с. 55). Сам же Ф. В. Ростопчин писал: "...в обоих домах моих оставлена была мною полная обстановка: картины, книги, мраморные вещи, бронза, фарфор, все экипажи и погреб с винами. Хотя я и наперед был уверен, что все это будет разграблено, но хотел понести те же потери, какие понесены были другими, и стать на один уровень с жителями, имевшими в Москве свои дома" (см.: Записки графа Ф. В. Ростопчина, с. 720).

[3]  31 ...зачем он позволил неистовой черни растерзать Верещагина... говорят, не виновного...-- Сын московского купца 2-й гильдии Михаил Николаевич Верещагин (1790-- 1812) был обвинен Ростопчиным в переводе и распространении "Письма Наполеона к прусскому королю" и "Речи Наполеона к князьям Рейнского союза в Дрездене", напечатанных в "Гамбургских известиях"; однако сам граф в беседе с князем А. А. Шаховским признавался, что смысл жестокой казни был в назидательности: что якобы Верещагин, "...угоревший от чада новопросвещения, был масоном <...> пустился переводить, толковать и распускать в народе Наполеоновы прокламации, когда он сам уж был под Москвою, где начали появляться другие Верещагины и верещать по-заморскому; <...> должно было, чтоб узнать своих и показать чужим русскую ненависть к их соблазнам, предать одного народной казни и ее ужасам, если не образумить, то хотя устрашить прочих сумасбродов" (Двенадцатый год. Воспоминания князя А. А. Шаховского. -- РА, 1886, No 11, с. 399). О самой же казни Ростопчин писал: "Я объявил ему (Верещагину. -- Т. О.), что он приговорен сенатом к смертной казни и должен понести ее (по словам другого мемуариста, Ростопчин "держал речь к толпе" с крыльца "великолепного дома на Лубянке". -- Загоскин С. М. Воспоминания. -- ИВ, 1900, No 2, с. 518. -- Т. О.), и приказал двум унтер-офицерам моего конвоя рубить его саблями. Он упал, не произнеся ни одного слова" (см.: Записки графа Ф. В. Ростопчина, с. 723). Более подробно суть "верещагинского дела" была изложена в записках А. Ф. Брокера, в это время московского полицмейстера. Он писал: "Верещагин знал хорошо французский и немецкий языки; он прочитывал у сына почтдиректора иностранные газеты и журналы. Такое противузаконное дело производилось следующим образом: цензоры, прочитав журналы и отметя запрещенное в них карандашом, по одному номеру приносили в кабинет почтдиректора для просмотра; сын Ключарева брал их, может быть, не с ведома отца, и делился с легкомысленным Верещагиным. В кофейных и других публичных домах полиция давно замечала молодого человека, который либерально разглагольствовал о политике иностранной и внутренней. В то время зорко следили за подобными явлениями; наконец в июле 1812 года появилась во многих экземплярах переведенная на русский язык, переписанная одною рукой, хвастливая и дерзкая прокламация Наполеона о походе его в Россию. С этой бумагой схвачен был в кофейной Верещагин и представлен к главнокомандующему. Немедленно пошли розыски; обнаружилось, что и другие экземпляры писаны тою же рукою, что писал их Верещагин; дознано знакомство его с Ключаревым. Пылкий граф, наблюдавший строго за волнениями в городе, заподозрил масонское влияние. Его особенно огорчало, что в эпоху нашествия явился русский изменник, и он конечно бы повесил его без суда и следствия, если бы не остановило его желание разъяснить корни разврата. Граф сам допрашивал Верещагина. К чести молодого человека нужно сказать, что он упорно скрывал источник, из которого черпал политические свои знания; графу неизвестны были запрещенные цензурою речи Наполеона; это и погубило Верещагина. Он счел его за сочинителя пасквилей и за шпиона французов, так как из докладов полиции знал о либеральных его толкованиях в кофейных. Раз запирательство его до того озлобило графа, что он схватил ножницы, которыми режут бумагу, и хотел заколоть ими Верещагина. Во всяком случае, заметя в юноше развращенный ум и сердце, он готовил русского изменника на поругание и казнь.

 Поругание и казнь совершились. Многие сказывают, что избитый Верещагин был привязан ногами к хвосту лошади, с которою казак поскакал во двор, а за ним ринулась толпа народа, нахлынувшего утром 2 сентября на двор главнокомандующего. Труп его долго валялся на Тверской. Говорят также, что бывший при графе ординарец ударил Верещагина палашом по голове, от чего тот упал, и народ схватил его" (Адам Фомич Брокер (Его записки) -- РА, 1868, No9, с. 1430--1431). Вероятно, сам Ростопчин сознавал неправоту им содеянного. По одной из версий причиной его отъезда в Париж была "предполагаемая месть отца несчастного Верещагина" (см. об этом в "Записке" А. Л. Вит-берга -- Герцен, т. 1, с. 442). Д. Н. Свербеев писал по этому поводу: "Близкие ему (Ф. В. Ростопчину. -- Т. О.) люди рассказывали мне там (в Париже. -- Т. О.), что он мучился угрызениями совести, что тень Верещагина по ночам являлась ему в сонных видениях" (см.: Записки Д. Н. Свербеева, т. 1, с. 468).

[4] 32 ...написал книгу -- "Правду о пожаре Москвы"... -- Речь идет о брошюре "Правда о пожаре Москвы. Сочинение графа Ф. В. Ростопчина. Перевел с франц. Александр Волков. М;, 1825" (дата, проставленная самим автором в конце книги: "Париж, 5 марта 1823"). В "Записках о 1812 годе" С. Глинка, бывший в курсе всех действий Ростопчина и ночевавший у него в доме накануне вступления французов в Москву, писал: "...в этой правде все неправда. Полагают, что он похитил у себя лучшую славу, отрекшись от славы зажига-тельства Москвы" (Записки о 1812 годе, с. 55). Вторил ему и А. Л. Витберг: "Еще страннее и непонятнее поступок его, что он, живя в Париже, отрекся (написав ничтожную брошюрку) от пожара Москвы -- он, Ростопчин!" (см.: Герцен, т. 1, с. 442).

[5] 33 Извиняться пред врагом не следовало... если совесть не корит. -- Очевидно, имеются в виду следующие слова из брошюры Ростопчина: "Когда пожар разрушил в. три дни шесть осьмых частей Москвы, Наполеон почувствовал всю важность сего происшествия и предвидел следствие, могущее произойти от того над русской нацией, имеющей все право приписать ему сие разрушение <...> Он надеялся найти верный способ отклонить от себя весь срам сего дела в глазах русских и Европы и обратить его на начальника русского правления в Москве: тогда бюллетени Наполеоновы провозгласили меня зажигателем; журналы, памфлеты наперерыв один перед другим повторили сие обвинение и некоторым образом заставили авторов, писавших после о войне 1812 года, представлять несомненно такое дело, которое в самой вещи было ложно" (Правда о пожаре Москвы, с. 8).

[6] 34 ...человека, достойного лучшей участи... -- Неблагоприятными переменами в своем положении после 1812 г. Ростопчин был во многом обязан А. А. Аракчееву. Рассказав в своих записках о том, как после чрезвычайно удавшегося ему в июле 1812 г. сбора пожертвований среди московских жителей Александр I ласково поцеловал его "в обе. щеки", Ростопчин продолжал: "Аракчеев поздравил меня с получением высшего знака благоволения, т. е. поцелуя от государя. "Я, -- прибавил он, -- я, который служу ему с тех пор, как он царствует, -- никогда этого не получал". Балашов просил меня быть уверенным, что грг. Аракчеев никогда не забудет и не простит мне этого поцелуя. Тогда я посмеялся этому, но впоследствии получил верное доказательство тому, что министр полиции говорил правду и что он лучше меня знал гр. Аракчеева" (см.: Записки графа Ф. В. Ростопчина, с. 676--677). Однако по смерти Александра I и незадолго до собственной кончины он писал по-иному: "Мне досадно, что я не испытываю никакого сожаления ни как русский, ни как верноподданный, преданный слуга своего царя. Он был несправедлив ко мне; я не просил себе награды, но мог ожидать большего, чем равнодушие и принесения моей службы в жертву низкой зависти, которую я никогда не мог, не умел и не хотел щадить..." (см.: Ростопчина, Семейная хроника, с. 69).

[7] 35 Жена его, племянница екатерининской камер-фрейлины Протасовой... -- "...знаменитая графиня Анна Степановна Протасова, взявшая племянниц к себе, чтобы воспитывать их на своих глазах, была по матери племянницей Григория Орлова, фаворита. Она родилась в 1745 году и с ранней молодости состояла фрейлиной при Екатерине II. Близость и привычка скоро сделали ее необходимой для императрицы, питавшей к ней величайшее доверие. Такая дружба государыни, непостоянной в любви, но сохранявшей неизменное расположение к своему другу, создала для Протасовой весьма видное положение при дворе, где она вскоре получила звание кавалерственной статс-дамы, имевшей право носить портрет (портрет императрицы, осыпанный бриллиантами, носился на левом плече) <...> При короновании Павла <...> она была награждена орденом Екатерины 2-й степени, а при коронации Александра <...> получила графский титул..." (Ростопчина, Семейная хроника, с. 85--86).

[8] 36 ...хотела было и меньшую... обратить в латинство...умерла в православии. -- У Ф. В. Ростопчина было четверо детей: сын и три дочери: "...старшая, Наталья <...>, Софья, будущая графиня де-Сегюр, знаменитый автор иллюстрированной библиотеки, и Лиза, чудная красавица, чья преждевременная смерть свела отца в могилу" (см. также примеч. 18 к Главе восьмой). Лиза Ростопчина умерла 1 марта 1824 г. Обстоятельства смерти ее были поистине трагичны. Вот описание этого события со слов очевидца -- племянницы горничной в доме Ростопчиных, которая "спала в комнате бонны, рядом с комнатой, где угасала Лиза Ростопчина": "В ночь ее смерти, услыхав странный шум, она (бонна. -- Т.О.) проснулась и босиком подкралась к полупритворенной двери. Тут она увидела бабку (графиню Е. П. Ростопчину. -- Т. О.), крепко державшую при помощи <...> компаньонки умирающую, бившуюся в их руках, между тем как католический священник насильно вкладывал ей в рот причастие... Последним усилием Лиза вырвалась, выплюнула причастие с потоком крови и упала мертвой". Рассказ о последующих событиях записан мемуаристкой со слов ее матери, Евд. П. Ростопчиной. Накануне графиня обманом отправила Ф. В. Ростопчина спать, уверив, что дочери лучше. "Утром она разбудила мужа и сообщила ему, что Лиза умерла, приняв католичество <...> Граф отвечал, что, когда расстался с дочерью, она.была православной, и послал за приходским священником. Вне себя графиня в свою очередь послала за аббатом -- оба священника встретились у тела усопшей и разошлись, не сотворив установленных молитв. Тогда дед (Ф. В. Ростопчин. -- Т. О.) уведомил о событии уважаемого митрополита, приказавшего схоронить скончавшуюся по обряду православной церкви. Мать не присутствовала на погребении, как не появлялась впоследствии на панихидах, выносе и похоронах мужа..." (Ростопчина, Семейная хроника, с. 113--115).

[9]  37 Он запретил хоронить себя с пышностью... один приходский священник... -- Очевидец смерти Ф. В. Ростопчина передает слова графа исповедовавшему и причащавшему его священнику: "Батюшка, совершайте погребение одни, пусть гроб будет простой и пусть меня похоронят рядом с дочерью Лизой, под простой мраморной плитой с надписью: "Здесь покоится Федор Ростопчин" без всякого другого титула" (см.: Ростопчина, Семейная хроника, с. 75).