Проснувшись упром 17 октября, я увидел Сергиевскую, на которой жил, разукрашенную национальными флагами. «По какому это случаю?» - спросил я. Пошли справиться у управляющего, но и он не знал. Ночью прибежала полиция и приказала вывесить флаги. Скоро все выяснилось. Принесли газеты; в них был рескрипт на имя Витте о созыве Государственной думы.
В правлении Золотопромышленного общества я нашел недовольные, хмурые лица. Инженеры и служащие были возмущены. Это не конституция, а глумление над народом. Интеллигенты, как и в дни Великих реформ, в одной революции продолжали видеть спасение. Прошлое их ничему не научило.
Около полудня я с недавно приехавшим французом пошел на Невский. Улицы были разукрашены флагами, запружены публикой. День, несмотря на осень, был солнечный.
- Странный вы народ, - сказал француз. - В Европе, уже выйдя из дому, сейчас, по одному виду улицы, можно узнать, что случилось. Я бывал в Петербурге и в дни печали, и в дни радости, и всегда, даже в такой великий исторический день, как сегодня, у публики одна и та же физиономия. Что это - равнодушие или сдержанность?
На углу Невского и Михайловской уже двигаться дальше было затруднительно. Мы остановились. У разукрашенной лестницы Городской думы толпа стояла стеной. На площадку один за другим поднимались ораторы, что-то жестикулируя. Расслышать нельзя было, что говорили толпе. Для Петербурга сцена была совершенно необычайная. Но вот на импровизированную трибуну взошел один - и повеяло знакомым, родным. Оратор был пьян-пьянешенек. Толпа оживилась, пришла в восторг, кричала «ура!».
- Этого мерзавца, - сказал француз, - в такой знаменательный день у нас бы не потерпели. Живо выставили бы. Это срам!
«Мерзавец» долго что-то лопотал, наконец, шатаясь, спустился. Его место занял совсем юный гимназист, он детским фальцетом неистово что-то выкрикивал, голос то и дело сползал. Публика смеялась.
- Ай да петух!
- Не лопни! Мама плакать станет!
- Это не народное ликованье, а балаган! - заметил француз.
Из Гостиного двора показалось шествие. Впереди несли национальное знамя и портрет Государя. С Казанской площади двигалось другое - впереди несли красный флаг. У Милютиных лавок демонстранты встретились. Шедшие под красным флагом пытались овладеть трехцветным - и пошла потасовка. Публика безучастно смотрела на драку.
- Что это такое? - спросил француз.
- Сцепились две партии. Это и у вас в Париже бывает, - ответил я.
- Конечно, но публика равнодушной не остается, а реагирует. Удивительный вы народ!
Мы пошли дальше.
На углу Невского и Владимирской опять свалка. Тут дело было оживленнее. У фруктового магазина Соловьева были побиты стекла, и с выставки товар растащили. На Литейном около дома Юсупова тоже шла потасовка. Но, как мы узнали от прохожего, тут политика была ни при чем. Подрались с пьяных глаз по пьяному делу.
- Этакое безобразие! Что полиция только смотрит? - заметила какая-то женщина.
Юркий приказчик с презрением посмотрел на нее:
- Теперь, мадам, полиция ни при чем. Свобода-с! Делай теперь, что хочешь! - И он пустил нецензурное слово. - И это теперь могу. Да-с! Такое теперь мое полное право.
Я распростился с моим французом и уныло побрел домой. Смотреть на народное ликование больше не хотелось.
Однако ж из газет последующих дней оказалось, что только в равнодушном, холодном Петербурге первый день русского совершеннолетия прошел столь серо. Почти везде в других городах было значительно оживленнее. В Томске в день объявления Манифеста убито несколько сот человек, в Ростове-на-Дону сожжена Московская улица и учинен еврейский погром. В других городах с легкими вариациями то же.
После 17 октября начались митинги и сходки. Митинги, митинги без конца. После векового молчания у старого и малого появилась потребность выболтаться.
Помню потешную сценку. Передо мной на улице шли маленькие реалисты, по рожицам судя, приготовишки.
- Что у тебя, Вася, горло болит, что ли? - спросил один.
Вася устало махнул рукой:
- Осип совсем. Столько пришлось говорить на митингах, прямо сил не хватает!
Это «пришлось» было восхитительно. Рад был сердечный Вася голос поберечь, да нельзя! Нужно же для блага родины выяснить, в чем дело.
На митингах, «митькиных собраниях», как их называли некоторые, шлиссельбургские узники, только что амнистированные после многих лет заключения, встречались с овациями; их чуть ли не на руках вносили в залу, усаживали за столом «президиума» (эти термины тогда были новинкою, ими в газетах щеголяли), не в очередь им предоставляли слово. Но они, сидя в Шлиссельбурге, по мнению публики, устарели, отстали от современного течения, стали слишком консервативны, «антики», и им не давали кончать речи.
В некоторых собраниях из рук в руки передавали шапку, куда присутствующие клали деньги.
- На что собирают?
- На революцию.
- Какую? Ведь революция уже совершилась. Ведь цель достигнута!
Но с мыслью о милой, столь долго желанной революции, видно, расстаться не хотели. Для многих и революция была не средство, а сама по себе - цель, идеал.
Свободное копирование
