Война началась при крайне тяжелых условиях. Войска на Крайнем Востоке было мало, театр войны был за много тысяч верст, железная дорога была окончена, но далеко не оборудована, а главное, война была непопулярна. Революционная пропаганда шла вовсю, правительство находилось в дряблых руках, Царь изо дня в день терял свой престиж. Хорошо было лишь то, что в исходе войны пока никто не сомневался, что она происходила где-то там, далеко, с какими-то смешными «япошками». «Шапками закидаем, и довольно!»
Над словами Куропаткина «терпенье, терпенье и терпенье» подсмеивались.
Мой старший сын Петр, окончив за два года до войны Горный институт, отбыв в конной гвардии воинскую повинность, был произведен в корнеты, но на службе не остался, а вышел в запас. И он и я думали, что в течение долгих лет никакая война немыслима. В первый же день после ее объявления он вновь поступил на службу и стал хлопотать о переводе в действующую армию. Офицерам гвардии отправиться на Восток не разрешали, было даже почему-то объявлено, что в случае перевода они после окончания войны в свои части обратно приняты не будут. Тем не менее после усиленных хлопот некоторым, и ему в том числе, удалось добиться перевода, и он был зачислен в передовой отряд генерала Ренненкампфа и уехал в Маньчжурию.
На золотопромышленных делах война отразилась крайне тяжело. Прежде всего Государственный банк урезал кредиты под сметное золото. Я бросился к Витте. Приемная его была переполнена. Очереди пришлось ждать часами. Наконец вызвали.
- Я могу вам уделить всего несколько минут, - сказал Витте. Он, видимо, от усталости изнемогал. - Видите, какая уйма там ждет.
Я в двух словах объяснил, в чем дело.
- Мы иначе теперь не можем.
- Вы мне обещали дело поддержать, - сказал я. - Иначе мы давно бы…
Он меня перебил:
- Помню. Но тогда было одно, теперь другое - война!
Мне оставалось только удалиться.
Снабжение провиантом приисков, на которых работали тысячи людей, вскоре стало почти невозможным. Невозможным оказалось доставлять даже самые необходимые припасы на прииски - железная дорога обслуживала только военные нужды. Оттуда то и дело получались тревожные телеграммы: «Персонал и инженеры призываются на службу. Провизия на исходе. Рабочие волнуются. Угрожают забастовкой. Приказано всех китайцев и корейцев удалить с приисков». С этими китайцами и корейцами у нас были бесконечные проблемы. Они были отличными работниками, а поскольку в этих местах русского населения было мало, обойтись без них мы не могли. Но политика местных властей менялась в этом вопросе (у нас все превращалось в вопросы) чуть ли не каждый год. Были периоды, когда нам разрешали нанимать на работу китайцев, но не корейцев, были периоды, когда корейцы были угодны, а китайцы нет. По каким соображениям - нам никогда узнать не удалось.
В Благовещенске у нас для приисков были заготовлены большие партии муки. Получаем телеграмму: «Вывоз провианта из Благовещенска воспрещен». Телеграфирую: «Вероятно, запрещен за границу; разъясните властям, хлопочите о разрешении». Отвечают:
«Хлопочите Петербурге тут резонов не принимают». Еду в Военное министерство. Говорят, обратитесь в Департамент торговли и мануфактур. Там говорят, - обратитесь в Военное министерство. Бросался я налево и направо - везде один ответ: «Нас это не касается». На всякий случай поехал к министру государственных имуществ Тимирязеву 54*, которого прежде не знал.
- Нас это не касается, - говорит он.
- Мы подчинены, - говорю я, - Горному департаменту, то есть Вашему Превосходительству, поэтому прошу вас, телеграфируйте генерал - губернатору.
- Но я не знаю, какими он руководствуется соображениями. Нужно сперва списаться с ним.
- А пока рабочие взбунтуются, перемрут от голода или придут в тот же Благовещенск, и их будут вынуждены питать той же мукой. А в результате хлеб будет съеден, золота не будет и тысячи людей зря пострадают.
Тимирязев, не в пример многим министрам, был умный и живой человек и понял.
- Все, что вы говорите, - сказал он, - так очевидно, что - простите! - вашей жалобе безусловно верить не могу. Что-нибудь да не так.
Я предъявил ему всю переписку.
- Чем же такую несообразительность объяснить? - в недоумении, просто спросил он. Я молчал.
- Говорите откровенно, не стесняйтесь.
- Глупостью, - сказал я.
Тимирязев с удивлением посмотрел на меня, кивнул в знак согласия головой и, не говоря ни слова, сам написал телеграмму.
Вывоз разрешили.
Не могу не рассказать еще один случай чиновничьей мудрости: на наших Амгунских приисках телеграфа не было. Телеграммы из Никольска доставлялись летом - пароходом, зимою - на собаках, то есть приходили тогда, когда надобность в них уже миновала. Мы предложили Главному управлению почт и телеграфов построить линию на наш счет, содержать телеграфистов и, кроме того, оплачивать каждую телеграмму по тарифу. Предложение наше в принципе нашли приемлемым, приказали явиться через неделю за окончательным ответом. Являюсь.
- Обсудив ваше предложение, мы встретили препятствие. Жизнь на приисках очень дорога, штатного жалованья чиновнику на жизнь не хватает.
- Мы согласны платить в размерах, какие укажете, - говорю я.
- Это другое дело. Прошу через две недели заехать для получения окончательного ответа.
Являюсь.
- Обсудив ваше предложение, мы встретили препятствие. Если увеличить жалованье служащим на Амгунской станции, то все чиновники в других приисках, где уже станции есть, тоже потребуют прибавки.
Продолжать сказку о белом бычке не стану, скажу только, что ездил я бесконечно и всегда, «обсудив дело всесторонне», встречалось препятствие. Наконец это, видно, надоело самому начальству.
- Что вы, - спросил меня сердито главный начальник, - Америку, что ли, хотите из Сибири сделать? Неужели без телеграфа обойтись нельзя? Обходились же до сих пор.
Свободное копирование
