Раиса Павловна

Р а и с а   П а в л о в н а

 Вспоминаю о ней с огромным удовольствием, с теплотой, с любовью. Плата за комнату в 15, в 30 рублей, наверное, сейчас выглядит неправдоподобно, до смешного. Вот и я не представляю себе как выкручиваются нынешние студенты, но и тогда цены росли. Уже и за тридцать нельзя было ничего найти, а больше мы тратить на квартиру не могли. Ну сорок. Все.

 Пришли мы в очередной, сотый раз в Банный переулок – биржу жилья в Москве в те времена. Ну ничего и близко. Иногда такие цифры заламывают...

 Я пессимист. Ни на что хорошее никогда не рассчитываю. И правильно делаю. Но когда плохо, тоже истерик не устраиваю, я этого, самого худшего и ждал.

 Будем что-то искать. Выкручиваться

 Мы уж собирались уходить, другие пути искать, к нам подошла не старая еще тетка. Одетая и крашеная как бывшая проститутка. Она думала, что так красиво.

 - Пойдемте ребята со мной, не пожалеете.

 - Сколько стоит?

 - Не пожалеете.

 И мы пошли.

 Около сорока лет прошло. Нет, не жалею.

 Жила она на Бутырском Валу, недалеко от Белорусского вокзала. Дом, как на старинных картинах московских мастеров. Бревенчатый, двухэтажный, косо осевший на один угол. В коммунальной квартире на трех соседей ей, Раисе Павловне, принадлежали две смежные комнаты. Она шкафами от входной двери выгородила коридор. Там, за шкафами, ее комната. А сам коридор между стеной и шкафами ведет к другой двери, в другую сторону, в нашу комнату. Наша комната как раз и располагалась над осевшим углом дома. Поэтому, когда Люся собиралась мыть пол, вода быстро стекала в этот угол и там набиралась, как в тазик.

 И еще. В этой комнате за сотни-то лет множество раз переклеивали обои. Прежние не срывали. Так что в продранных местах можно было, только не ленись, насчитать двадцать, а то и больше слоев. А между клопы. Выученные, домашние.

 Соседями была пара Лиля и Володя. Лиля, крепко сбитая, мясистая, симпатичная по-своему. Куркулистая, прижимистая, но в общем, безвредная. Володя – худой бабник, вертихвост и весельчак без юмора и царя в голове. На вид, на внешний вид, какой-то непутевый. Лиля держала его на коротком поводке, но разрешала погуливать. Мы были у них в комнате. Они ждали сноса дома, детей не заводили, а мебели накупили вдоль всех стен в два слоя.

 Третьим соседом был Витя, самый гнусный подонок за всю мою жизнь, со своей расползшейся старухой-мамой.

 Про красивых девушек иногда говорят, такие в метро не ездят. Ездят, не ездят, но ясно о чем речь. Вот также и Витя. Он был такой гнусью, каких в реальной жизни нету, не найдешь. Даже в тюрьме таких не держат. Только в кино. Витя был создан для того, чтобы в кино изображать, символизировать образцового подонка.

 Он и выглядел так. Гнусный, мятый, как в блатной частушке сказано: «ширянный, ковырянный, в жопу запупыренный». Половины зубов нет, поэтому противно, со слюной шепелявил.

 - Валера, ты не представляешь, какая я по жизни мразь подзаборная...

 Говорят, что если человек говорит, что он дурак, то это значит, что не такой уж он и дурак, если говорит, что подлец, не такой уж и подлец...

 Получается, если Витя говорит, что он мразь, то не такая уж он и мразь... Такая. Только еще хуже.

 - Как меня все ненавидят. И на воле, и на зоне. Ты думаешь, почему у меня зубов нет. Я еще пацаном был, меня соседские пацаны отлавливали, за руки за ноги и мордой об асфальт. И не раз, ты не думай, по пять раз подряд, пока уже и встать не мог. Зубов нет, лоб разбит, вся морда в крови.

 - А как меня, Валера, на зоне били. Каждый раз до смерти. В себя прихожу у врача в палате, ногами били, железными прутами били, досками.

 Жить учили да не научили, жить остался, но такая же падла гнусная. Иногда, когда Володи дома не было, Витя пытался подкатиться на общей кухне к Лиле. Но она его не боялась. Предвидя такую возможность, она перед тем, как начать готовить, кипятила чайник воды, и только Витя сзади подкрадывался, чтобы ущипнуть для начал ухаживания, она тут же хватала чайник и с криком: «Поберегись, окачу!» охлаждала мерзавца.

 Раз в месяц ночью вся квартира подскакивала от пронзительного крика его матери. Это значило, что уже с час он ее дико по чем попало и чем попало мутузит, и вот попал. Она выскакивала из их комнат в одной ночной рубашке, иной раз с кровью на голове и руках, на лестницу, на улицу и по снегу босиком бежала несколько кварталов, туда, где жила ее дочка с мужем. Витя недолго бежал за ней, бросая и попадая булыжниками, досками, утюгом.

 Через пару дней бабку приводили и водворяли обратно.

 Дочка, зять и вот этот Витя в нашей общей огромной кухне.

 - Мамочка, мамулечка, да как же ты даже подумать могла...

 - Витечка, сынок дорогой, да ты посмотри, как у меня на ноге рана, кусок мяса оторвал...

 - Мамусенька моя родненькая, ты ж моя самая любимая, так кто же тебе такое сказать мог...

 - Витечка, сынок дорогой, да ты только посмотри на синяки у меня на морде, на шее, а на спине...

 - Мамонька моя золотая, да ты же для меня...

 И так каждый месяц.

 Однако это прекратилось. Вернулся из лагеря, отсидел семнадцать лет за убийство, старший брат Вити, Толя, спокойный, несколько угрюмый человек. На второй же день он зверски избил Витю, и тот присмирел.

 И хватит о гнусном.

 Сама Раиса Павловна работала связисткой на телеграфе и была еще не старой, но на последнем излете молодящейся дамой со своим мужиком в должности мужа. Мужика тоже звали Володей. Говорила Раиса Павловна просто, по существу, но кокетничая и жеманясь, будто за ней ухаживают.

 - Не, Володька мне не муж. Я его и не любила никогда. Он с нашего же двора, на десять лет меня моложе. Я его сопливым пацаном помню. Как лет в пятнадцать в меня влюбился, так и ходил хвостиком. Как от меня мужик уходит, тут и Володька напрашивается. Потом уже сам женился, но, как я освобожусь, он опять ко мне. И вот добился. Свою бросил, и мы вместе теперь живем. Привыкла к нему. Может уже и полюбила.

 - Валер, знаешь сколько у меня в жизни мужей было? Штук пятьдесят. Ой! Ой, что же это я на себя наговариваю, будто я проститутка какая. Ну, может, только двадцать мужей было. Хотя нет, пятьдесят... Пятьдесят конечно было, больше было.

 - Валер, ты нашу соседку, Наташку, знаешь? Я с ней с детства, со школы еще дружила, а сейчас не дружу. Вот уж б. Так б., настоящая б., не то, что я.

 (Между прочим, эта Наташка иногда заходила в гости. Ставили стол на кухню и напивались в зюзю. Больше всех пела-орала именно эта Наташка: «Мальчики, ну разве я б.? Ну скажите мне правду, правда ведь я не б.».

 И все хором подтверждали, что она не б. Хотя за глаза только так ее и величали).

 - Эта Наташка на танцы пойдет и первого же мужика, кто ее пригласит на танец, тащит к себе в постель. Я никогда в жизни так не делала. Никогда, никогда.

 Ну только разве что с Мишей.

 И с Колькой.

 Еще вот с тем морским офицером. Забыла как звать.

 И с Павликом.

 И с Вовкой, нет, не с моим, тот через две улицы живет.

 А так – никогда.

 Володька мой пьет много (с утра до вечера), потому он много не может. Вот у меня Миша был, так тот с меня не слазил, на работу да в туалет отпрашивалась. А Володька, ну может, только раз в неделю. Но я его все равно люблю...

 Володя никогда не был трезв. Иногда он укладывался спать, а Раиса Павловна хлопотала на кухне, щебетала и хохотала. И вдруг из их комнаты раздавался пьяный и хриплый крик Володи:

 - Раиса Павловна, попарь кочерыжку!

 Раиса Павловна покрывалась кокетливым румянцем и кричала в ответ:

 - Че орешь, бесстыдник, тут же люди все слышат. Сейчас приду.

 Несколько раз мы с Люсей возвращались домой на Бутырский Вал поздно. Ключ от входной двери у нас был. Но была закрыта на замок дверь в квартиру самой Раисы Павловны, а такого ключа у нас не было. Они, видимо, закрылись, чтобы никто не мешал как следует «парить кочерыжку», увлеклись процессом и заснули.

 Стучим. Приходится. Не спать же под дверью. После третьего-пятого стука топот босых ног по коридору, с закрытыми глазами открывает нам дверь хозяйка. Совершенно голая. Впереди себя держит платье, ну как тут не припомнишь рассказы Жени Ермакова. Дальше по-разному. Было и точно, как в его рассказах: Раиса Павловна открывала нам дверь, поворачивалась задним фасадом и, все также держа платье перед собой, уходила досыпать.

 Но Люсю мою гораздо больше впечатлил иной финал: Раиса Павловна сама улавливала смешное в ситуации, отпускала из рук платье и уже полным нагишом повисала у меня на шее.

 - Ой, Валерочка!

 Удачно, видимо, попарились.

 - Я своего Володьку так люблю, так люблю. Я бы с таким удовольствием от него аборт сделала.

 - Раиса Павловна, что ты городишь? С удовольствием бы аборт сделала! Спятила совсем. Роди!

 - Нет, Валера, ты что, старая я уже рожать. Не будет у меня детей. А аборт сделала бы. Ты знаешь, Валера, сколько я в жизни абортов сделала? Штук двадцать, правда, не меньше. И знаешь, что обидно. Другим передачи несут, яблоки, апельсины, а ко мне никто. Я знаешь как плакала. А Володька заботливый, он бы приходил, он бы мне в палату апельсины носил. Я бы тогда, как все, гордилась бы... Валер, мой Володька дурак совсем, ничего не знает. Только по-деревенски одну позу, чтоб я на спине. Мне неудобно его попросить по-другому. Ты бы ему другие позы показал.

 Пришлось пригласить Володю на собеседование. Я ему и то, и другое. О том, что Раиса Павловна попросила, не говорю, конечно. Ему из моих рассказов только одно положение приглянулось, из многочисленных названий самое популярное – колено-локтевое.

 Ой, как меня за это Раиса Павловна благодарила!

 А само положение у них получило новое название: по-Валериному.

 - Знаешь, Валера, я своих мужиков жутко ревную. Иногда не придет ночевать, а на завтра отпирается, в вытрезвитель попал. А я ему сразу: а ну, лапу покажи. Я знаю, их когда пьяными в вытрезвитель привозят, им на лапу, вот сюда (показывает себе на щиколотку) штамп чернильный ставят. Нет штампа, значит у девки спал. Ну Володьку и проверять нечего, он меня любит очень. И я его люблю...

Валер, я тебя что хочу спросить... Только стыдно очень... Ты не подумай... Ну как это... В общем, Валер! Ну, если у мужика эту штуку помыть, то ведь почему ее нельзя в рот брать? Ты как думаешь?

 Валер, я ж ни разу замужем не была, у меня паспорт чистый, ты с Люсей разведись понарошку, женись на мне, получишь московскую прописку, снова с тобой разженимся, ты снова на Люсе поженишься. Мне только за это шкаф купи.

 И этот план не прошел.

 И надо немного о Володе. Это был довольно крупный но неуклюжий, косолапый парень. Добрый, безобидный. На левой руке у него не было двух фаланг. Работал он в типографии «Правды» и трезвым на работе не появлялся. Ко мне он относился с возвышенным уважением, с почитанием.

 Не припомню имени человека, который говорил бы на единственном родном языке с таким трудом, как Володя. Не могу его речь изобразить даже устно. Получается неправдоподобно. Он говорил медленно, с трудом, с напряжением подбирая слова. Это бывает. Но этих слов он не находил, вот что ужасно. Речь его... Когда он говорил...

 Слова «речь», «говорил» не подходят. Когда он пытался что-то сказать, он в основном эмоционально мычал, часто говорил «это» и «это-то» - половина всего сказанного. В промежутках, во время мучительного поиска слов, делал жесты, будто неумело изображая боксера. Правой частью тела чуть-чуть вперед, правый хук, потом левой. Годзилла.

 Я «проговорил» с ним в сумме несколько часов, и вот что он мне «рассказал». (Это, как мозаика, собрано за год из нескольких десятков «бесед». Его репортажи состоявшихся футбольных матчей я пропущу. По ним невозможно определить не только окончательный счет, но даже кто играл. Пропущу и его рассказы о том, как он с малолетства любил Раису Павловну, первую дворовую красавицу, терпеливо ждал ее, как мучился из-за количества ее кавалеров, как ревновал и вот дождался).

 Я, Валера, почему так много пью? Я же человека убил. Двух. Если я не пьян, спать не могу, они у меня перед глазами. Водка – одно лекарство.

 Я солдатом был в Венгрии. Там жуть что творилось. Ты такого не видел. И не увидишь. Лучше бы и не видел.

 Венгры демонстрацию устроили. Впереди пустили женщин с детьми в колясках. В смысле, что мирная демонстрация. А мы на танках. А у каждого танка сзади трос стальной привязан. Метров двадцать. Танки медленно наползают, и венгры идут медленно. Сближаемся. Они песни по-своему поют. Тут танки врубают полную и, не доехав метров десять до толпы, быстро разворачиваются на месте. И тросом по людям...

 Если этот трос по деревцу молодому попадает, сантиметров двадцать в диаметре, срезает как пилой. А по людям... В разные стороны только ручки-ножки летят, колеса от колясок, все в крови, толпа воет, разбегаются.

 Нам запрещали по одному ходить и без повода убивать, даже заговаривать. Вести себя мирно, если венгры не нападают. Мы с дружком решили пройтись. Недалеко.

 К нам два венгра подходят, тоже молодые. Попросили закурить. Они хорошо по-нашему говорят. Мой кореш одному сигарету дает, я – своему. Даю прикурить, а сам слышу – звук, обернулся, у моего другана штык в горле торчит. Спереди зашел, в затылке вышел. Я на своего венгра смотрю, у него в руках штык. Я ему кулаком в моду. Одновременно. Он мне свой штык в грудь воткнул (тут же начинает грудь заголять. Матушки-святы! Дыра с левой стороны груди, повыше сердца, точно в том же месте, где у деда был котлован, раз в десять , в двадцать больше по объему). Нет, Валера, ничего не задел. Выше сердца, даже не болит ничуть. А я его с ног сшиб, он упал и, лежа уже, мне второй раз штык воткнул, в ногу. (Заголяется опять. Теперь не то, чтобы штанину закатать, пришлось штаны полуснять, будто ему в туалет идти. Там, уже почти в плавках, совсем близко, другая дыра насквозь).

 - Тут он мне какой-то важный нерв перебил, я теперь и косолапый стал, и хромаю. (Верно, и косолапый, и ногу чуть за собой тянет). А пока он на спину падал, я свой штык достал, он меня в ногу, а я его к земле насквозь как бабочку пришпилил навсегда.

 - А второй? Тот, который твоего кореша запорол?

 - Валера, ты не поверишь, пока я своего убивал, он все с моим друганом как бы боролся. Тот уже мертвый был, а этот пытается из него свой штык вынуть и не может. В кости застрял.

 Он, венгр этот, моего товарища даже на землю не опускает, на весу держит и так пытается вытащить. А мы же вооруженные, у меня шмайсер за спиной, я только его пока достать не успел. А тут достал и всю обойму ему в лицо старался попасть. Разнес полностью. Я может его первой пулей убил, но остановиться не могу. Жму, и все ближе к его голове, ближе. Он падает, а я за ним, уже и башки нет, а я шмалю, пока патроны не вышли. Угар. Теперь вот спать не могу.

 Дом снесли. Им всем дали квартиры. Володя с Раисой Павловной расписались, и им дали двухкомнатную. На месте всех этих клоповьих развалюх моментально возвели высокоэтажные дома. Там внизу в первом этаже мастерская «Оптика».

 Один год мы снимали комнату у Володи и Ларисы Константиновских. Они купили себе квартиру в Вешняках. Володя не хотел, я настоял.

 И это было вычтено из наших отношений.