1 января. 1934 год
Русская катастрофа еще продолжается. Там - в советской России - в полном разгаре социалистический опыт над русским народом при поддержке всех европейских держав, а в последнее время и Америки. Удивительнее всего то, что большинство иностранцев, побывавших в С.С.С.Р., в восторге от достижений советской власти и все как один отрицают наличие голода в советской России. Вся иностранная печать и даже сербские газеты восхваляют большевистский режим в советской России и настаивают на установлении дружеских отношений с большевиками. В балканских странах во главе этого движения стоит чехословацкий министр Бенеш, известный своими симпатиями к большевикам.
Русская эмиграция осталась в одиночестве и готова встретить еще один удар в спину. Уже не раз поднимался вопрос о репатриации русских беженцев, но здесь, в Югославии, при благороднейшем короле Александре этот вопрос, кажется, не так легко провести в жизнь. Но все-таки приходится встречать очень много людей, которые верят в это и не доверяют иностранному гостеприимству. Вот почему в последнее время взоры русских людей обращаются на Дальний Восток.
Там идет совершенно другой процесс. Большевизм неприемлем для желтых рас. Против большевизма там идет борьба. Туда стремится подневольный русский народ, не приявший большевизм, и, прорывая большевистский фронт на границе нового антибольшевистского государства Манчжу-Го, бежит под защиту благородных японцев. Недавно оттуда, из Манчжу-Го, приехал в Европу (он был и у нас в Н. Бечее) епископ Нестор с особой миссией - ознакомить русскую эмиграцию в Европе с положением на Дальнем Востоке. Ничего определенного как будто и не сказал он, но все поняли, куда нам надо смотреть и куда повернуться спиной.
Страна восходящего солнца с ее свежей и бодрой культурой, конечно, нам ближе и понятнее навеянной нам меркантильной культуры Западной Европы, признавшей большевизм. Отсюда надо уходить навстречу свежим веяниям. Путь нам указан. Но идти придется с боем. Эта наша точка зрения проводилась с самого начала. Мы писали всегда, иносказательно конечно, что держим наши чемоданы наготове. Временный отдых в виде, например, моей службы в институте или положения моего брата как профессора Белградского университета никогда не считался нами пристанищем в нашей эмигрантской жизни.
До последнего момента мы были на учете, готовые при всяких условиях идти освобождать Родину. Мы знали, что впереди нам предстоят еще большие испытания. Конечно, для очень многих, в особенности людей в возрасте, эмиграция была и еще будет последним этапом их жизни. И это мы предвидели и писали в своем дневнике, что немногие и нескоро вернутся в Россию. Смерть на чужбине - это тоже смерть, что застигла очень многих на поле брани и в окопах. Вдали от Родины, на чужой земле, в убогой обстановке беженской жизни, среди чужих людей, без медицинской помощи, одиноко умирают русские люди на чужой земле.
Такая смерть тяжелее смерти в бою или в окопах, где все-таки человек не один, а среди своих. Так умер в прошлом году в Субботице полковник В. А. Шарепо-Лапитский. В своей убогой беженской комнатке он почувствовал себя плохо, а на следующий день его нашли мертвым. Что пережил этот человек перед своей смертью, никто не знает. Молчаливо, одиноко, без медицинской помощи умер он, как сдыхает пес на дворе.
«Смотрите, селитесь поближе к русским. Мало ли что может случиться. Вы немолодой человек», - говорила мне жена брата, провожая меня на пароход в Новый Бечей. Конечно, нам, людям уже в возрасте, трудно рассчитывать на что-либо другое. Время идет быстро, а исторические события разворачиваются медленно.
Я люблю свою комнатку. Светло, уютно, тепло и чистенько в ней, но все-таки для меня она ассоциируется не то с кельей, где как бы в изгнании приходится доживать свой век, не то с окопом, из которого не так легко выбраться и увидеть свет Божий. Катастрофа для русских людей все еще продолжается, и никто не знает, что ждет его впереди и какие испытания ему предстоят. Несомненно, что многое еще перевернется в политике и, может быть, русским беженцам опять придется искать себе приют на иной территории. На отдых имеют право только мертвые. Так выразился один из молодых ораторов, требуя от всех русских энергичного единения в вопросе о борьбе за свою Родину.
Другой вопрос, волнующий беженцев, по крайней мере в Югославии, - это катастрофа финансовая, ударившая сильно по карману беженцев. Наученные горьким опытом, русские люди всегда ждут худшего и потому стали бережливее, зная, что катастрофа еще не кончена. И вот, кто только мог, сберегая лишнюю копеечку, нес эти сбережения в разные штедионицы (сберегательные кассы) и местные банки. Доктора, инженеры, педагоги, служащие, рабочие - одним словом, все, кто зарабатывал достаточно, чтобы отложить трудовую копеечку на черный денек, имели в этих банках скромные сбережения. Мне лично известны эти суммы по Н. Бечею, где, кажется, не было человека, который не отложил за 10-12 лет службы в институте приличную сумму в 10, 20, 30 и даже 40 тысяч динар. Больше всех скопила горничная начальницы Фрося, занимавшая еще какую-то казенную должность в институте.
В одной из таких касс («Врашевачка српска штедионица») в Н. Бечее служит бухгалтером наш русский В. И. Слатвинский. И вот поэтому, имея там своего человека, наши русские несли туда свои сбережения. Открыли там счета и канцелярия института, и касса взаимопомощи служащих в институте. Начальница института открыла там, как опекунша, именные текущие счета воспитанниц института, в большинстве, конечно, сирот и полусирот.
И вдруг в один прекрасный день банк заявил, что вклады обратно из штедионицы не выдают. Возмущение было ужасное. Арестовали было сначала одного из директоров штедионицы и бухгалтера, но тотчас их освободили, а нам сказали, что это временное затруднение. Но не прошло и двух-трех месяцев, как почти все штедионицы и банки объявили себя банкротами. Создалась паника, которая немного рассеялась распоряжением министерства о том, чтобы клиентам банка выдавали хотя бы проценты на капитал, но наш банк не мог исполнить даже этого.
Мы, русские, потерявшие уже однажды все свои капиталы, отлично понимали, что все эти успокоения и обещания, которые так щедро расточаются банковскими деятелями, - это просто обман. Вот уже третий год, как случился этот крах, и, конечно, никакой надежды на получение вкладчиками их сбережений нет. Любопытно, что когда потерпевшие приходят в эту штедионицу, то с ним обращаются грубо и заведомо обманывают. Мне лично говорили: «Получите через два месяца, получите в августе», потом в феврале, потом в июле и т.д. А Фросе в последний раз сказали, что выдавать вклады будут через 12 лет.
Интересно, что все эти банки функционируют. Служащие и директора получают жалованье и приходят каждый день на службу. Читают газеты. Пьют чай и ничего не делают. Директора и акционеры ведут по-прежнему широкий образ жизни. Один из них обзавелся на днях отличным выездом. Держит автомобиль. Все они - богатые люди, имеющие дома, землю, капиталы, и живут, как будто ничего не случилось.
А взглянем теперь на клиентов этих банков - русских беженцев. П. И. Пономарев, доктор Харьковского института, переведенный в Пановичи, тяжко заболел в прошлом году. Его разбил паралич правой стороны тела. Он умолял всех нас, оставшихся в Н. Бечее, выхлопотать выдачу ему хоть небольшой суммы из его вклада в банке. Ему отказали. В это время заболела его жена, Мария Михайловна, болезнью, требующей сложной и дорогой операции. Денег из банка не дали.
Но еще хуже поступили с нашими детьми. Мы, бывшие студенты, установили на Татьянинском вечере стипендию, на которую училась в университете в Загребе бывшая воспитанница Харьковского института Галина Резвова. Собираемые с нас деньги хранились в штедионице. Теперь Резвова лишена этой стипендии и вынуждена прекратить занятия в университете. Другая воспитанница Харьковского института, Евгения Свинкина, обладающая талантом и отличным голосом, мечтала поступить в консерваторию. На ее имя начальница института положила своевременно в эту штедионицу 15 тысяч динар, оставшиеся после смерти ее матери. Теперь Е. Свинкина вынуждена отказаться от своей карьеры.
Мы не будем приводить все подобные случаи. Их слишком много. Банковский крах охватил чуть не всю Югославию. Доктор Акацатов, покойник, с глубоким возмущением рассказывал мне, что один адвокат посоветовал ему положить свои сбережения в сумме 40 тысяч динар в какой-то банк в Новом Саде. Он это сделал, а на следующий день ему объявили, что банк лопнул. Доктор Акацатов умер, и его не на что было похоронить.
У моего брата погибли сбережения чуть ли не в самом богатом и старом хорватском банке в Загребе. Инженер Куманинов, оставшись без места, рассказывал нам, что у него были сбережения, но они погибли в банке. Любопытно рассказывал мне служащий в институте казак Григорий Воронюк. Услышав, что французы открыли в Панчево пролетарский банк, привлекающий пролетариев высоким процентом, он нарочито съездил в Панчево и сдал на хранение свои сбережения (16 тысяч динар). Скоро этот банк объявил себя банкротом, а французы уехали во Францию.
Мы не вникали в существо этих банковских крахов, а приводим только факты. Говорят, что причиною тому «кризис». Но мы этому не верим. Напротив, мы видим повсюду нарастающую роскошь. Достаточно побывать в Белграде, чтобы видеть эту вакханалию роскоши. Миллионные дома растут как грибы. Рестораны полны с утра. Автомобилей развелось столько, что иногда нет возможности перейти улицу. В каждом доме радио. Последнее время развилось аэропланное сообщение. Письма отправляются воздушной почтой. Город нарядный. Публика отлично одета. Каждый день балы, кабаре, театры, кинематографы, танцульки. И это называется кризисом. Публика настолько избалована, что если кто-нибудь не может завести себе радио, то он жалуется на кризис.
Свободное копирование
