Суббота, 11 октября.
Студенты легки на помине. Вчера их вспомнила, а сегодня одна уж и пришла; именно та, что рассказывала о своем пассаже с Тургеневым, Колодеева.
— Ну, что, — спрашиваю, — все еще млеете перед Тургеневым?[1]
— Ах, нет, — отвечает, — вы, да и многое другое совсем нас разочаровало.
В «Деле» есть статья: «Романист, попавший не в свои сани»[2]. Я умных статей в «Деле» не читаю, но, догадываясь, что это, должно быть, про Достоевского, прочитала ее. Бог ты мой, что за гнев и негодование! Чужие сани оказываются публицистикой. Достоевский, видите ли, не публицист и не может им быть, вероятно, на том же основании, на каком, по мнению во время оно теперешнего действительного статского советника Евтушевского, не мог быть педагогом граф Лев Толстой[3]. Лев Толстой — романист и вдобавок еще граф. Как же он может быть педагогом? Достоевский хотя не граф, но тоже романист. Как же может он быть публицистом?
Лев Толстой посвятил более десяти лет своей жизни педагогике Он отдавал ей и свой труд, и свое время, и свои средства, и занимался ею и теоретически и практически, и это знает вся Россия; та господин Евтушевский не знает или не хочет знать. «Вы, — говорит, — есть граф, значит не педагог, а я не граф, значит педагог»; и прибавляет: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник».
Свободное копирование
