Суббота, 11 мая.
За теплыми днями пошли холода; черемуха цветет. Ждем сегодня вечером гатчинских дам, гатчинскую аристократию.
14 мая.
Кончу «Современник» за апрель. Отрадный журнал. Единственный не портящий кровь. Единственный честный, единственный добрый.
Говорят, в Петербурге будут конференции по польскому вопросу.
Сегодня опять думают, что войны не будет.
Суббота, 18 мая.
Третьего дня были мы у Ливотовой.
Она вдруг говорит: «Слышали вы, Утин пропал? Говорят он замешан в какую-то очень важную историю и потому скрылся»[1].
Меня до глубины души потрясло все это: и это внезапное исчезновение, и уж этот тотчас готовый наговор, что Утин скрывается от полиции.
Мне кажется, что очень горячее защитничество чаще вредит, чем помогает друзьям, потому что так же горячо, как защищаешь и нападают только враги, а оставишь по возможности в покое, — и они отстанут.
Я не поперечила Ливотовым. Но рассказала, что Утин два раза просился за границу и два раза ому отказывали, и он, может быть, потому изворотился собственными средствами.
Перед тем мы говорили о Корсини.
«А где Наташа?» — спросила Лиза.
«За границей».
«Ну, так Утин уехал к ней!».
И все повторили, что он уехал к ней.
«Ну, и слава богу!» — подумала я.
Однако вся эта история меня интересовала Я ждала Андрюшу. Он пришел и вот что рассказал. Несколько дней тому назад сказал Утин своему отцу, что едет в Гатчину, к нам[2]. Уехал и не возвращался. Кто искал его у нас, не знаю, но мне ужасно, жаль, что я его не видала.
Свободное копирование
