30
Марфино - место мне знакомое. Здесь я отдыхаю и лечусь уже третий раз. Со времени моего последнего пребывания в 1963 году здесь мало что изменилось, только санаторий сделали кардиологическим. Мне и надо подлечить сердце. В последнее время я стал чувствовать его, и порой удары пульса отдавались в ушах, чего раньше не было, да и давление поднялось до ста девяноста.
Почти каждый день я звонил в Москву. Неожиданно узнал от Тани, что врачи не снимают свой первоначальный диагноз. Опять на душе тревога.
Февраль стоял морозный и солнечный. Я принимал лекарства и несложные процедуры; но лучшим для меня лекарством были прогулки по живописным окрестностям, где я обходил в одиночку все тропинки. В субботу после обеда поехал в Москву.
Митя лежит в кровати на жестком ложе на спине или животе, лежа готовит уроки. На боли не жалуется. Обрадовался мне. 18 февраля ему после двухнедельного лежания разрешили встать и походить по комнате. Он был очень рад этому, но ходил с трудом, держась за стену.
Вернулся в Марфино в воскресенье вечером. В конце февраля установилась хорошая погода. Солнышко стало пригревать, и чувствовалось приближение весны.
Без сожаления я покинул санаторий. Митя чувствовал себя хорошо. Ему разрешили выходить на улицу. Мы гуляли с ним в лесопарке, он бегал, падал, прятался от меня за кусты и сугробы. Но нас опять ожидал новый удар. Ему сделали еще одну рентгенограмму и снимки послали в клинику имени Склифосовского к какому-то большому специалисту-рентгенологу, и оттуда в начале марта пришел ответ в форме протокола, в котором говорилось, что обнаружены переломы даже двух грудных позвонков. Опять тревога, тяжелые мысли и острая жалость к нашему любимцу. И все же мне этому страшному диагнозу не хотелось верить! Не очередная ли это врачебная ошибка на почве этой застарелой медицинской болезни - перестраховки? Предполагаю, что у профессора-рентгенолога было сомнение, не уверен он был в этом диагнозе, но не было смелости отказаться от него.
5 марта был тяжелый, неприятный день. Мы с Таней возили Митю в ортопедический госпиталь на консультацию к профессору ортопеду Абальмасовой. Долго ждали в большой комнате, где было много разных покалеченных, увечных людей разного возраста, в том числе малышей. Митя, видимо, стремясь отвлечься от тревожных мыслей, говорил об оружии, танках, автомашинах. Заметно волновалась Таня. Наконец они ушли на прием. Через некоторое время я приоткрыл дверь кабинета и увидел в маленькой передней комнате полураздетого плачущего Митю. Опять сработала цепная реакция перестраховки. Абальмасова подтвердила диагноз, хотела положить Митю в больницу, однако, по просьбе Тани согласилась оставить его дома; но надо одеть ему на грудную клетку какой-то корсет. Искали техника, который должен был это сделать, но не нашли, и нас отпустили домой. Все это было как-то неопределенно, не солидно. Ох, уж эти мне медицинские светила! Подальше бы от них.
Митя был очень огорчен, что ему не разрешат ходить в школу, на что он надеялся. Ему хотелось погулять, побегать, а придется лежать на твердых досках неподвижно на спине или животе, лежа заниматься уроками. Через месяц надо опять показаться профессору.
Изредка по вечерам к Мите приходила его учительница Мария Ивановна проверить, как он занимается уроками, и ежедневно массажистка - делать массаж.
Во второй половине марта уехал в Орел, где не был полтора месяца, и квартира оставалась пустой.
Люди постепенно убираются на тот свет. За это время умерло два знакомых полковника: Сотников и бывший начальник районного ДОСААФ Кулигин. Из телеграммы, полученной из Ленинграда, узнал, что умер мой приятель и адресат А.Д. Беломутский.
Весна долго не наступала. В марте навалило много снега, и стояли порядочные морозы. Но в конце месяца стало тепло, снег быстро стаял, реки вышли из берегов, затопили часть города.
Свободное копирование
