30-е. Сегодня ввернул на террасе в патрон лампочку, которая была вывинчена из него тысячу четыреста восемь дней назад — 22 июня 41 года, — и вечером включил свет. Наконец — он наступил, этот день света. Но странно, что нигде я не встретил большого энтузиазма: так медленно происходил поворот войны, так дорого он стоил, так все устали, что уж нельзя как-то непосредственно все это воспринять. Вдобавок — в Пушкине у большинства еще нет электрического света. Моя терраса настолько одиноко засветилась, что я немного постоял и потушил свет.
Завтра — парад. Говорят о снятии осадного положения, но точно об этом я не знаю. Конец войны, очевидно, будет с минуты на минуту.
28-го мне звонили из Радиокомитета, что взятия Берлина ждут с часа на час и что я должен дать свой отклик. Я написал несколько слов, но Берлин все же пока не взят.
Эренбург молчит. Сборники по истории и теории литературы решено прикрыть. Говорят, что в их необходимости выразил сомнение Александров (или даже Жданов)…
Судьба Гречишникова переменилась к худшему: кто-то из вновь найденных на освобожденной территории дал плохие о нем сведения, и он вновь арестован. Сведения дал Н. Трифонов, который в 1941 г. попал к немцам в плен и на глазах у одного спасшегося аспиранта МГПИ был на морозе раздет и с поднятыми руками куда-то уведен.
Зато освобожден Е. Адамов, который имел какой-то неосторожный разговор, при обыске у него нашли какие-то рассуждения о том, что нет свободы мнений, хотя он доказывал, что имел в виду эпоху Николая I, как находчивая дама, которая объяснила рассерженному мужу, что, говоря во сне “Саша”, она видела Александра Македонского. Его отправили в какую-то тюремную лечебницу, где принудительно лечили — по его словам — от психического расстройства (!!), теперь он освобожден и вернулся в Москву. Бог его знает, какой курс лечения он прошел.
Свободное копирование
